Альбомы русского джаза. Гайворонский-Кондаков-Волков «Русские Романсы. Посвящение Даргомыжскому»

ArtBeat Music, 2013

Вячеслав Гайворонский (tp, vo); Андрей Кондаков (р); Владимир Волков (b)

Текст впервые опубликован в бумажной версии журнала «Джаз.Ру»: №7 за 2013 г. (№53)

Рецензия: Анна Филипьева

Альбом петербургского трио снабжён подробной аннотацией маститого критика Дмитрия Ухова, в которой, помимо исторических аспектов записи, приводится краткий сравнительный анализ оригиналов произведений Даргомыжского и их интерпретаций в исполнении трио. Текст его настолько ёмок, что, по сути, ставит жирный крест на дальнейших попытках написать на альбом какую бы то ни было рецензию. В связи с этим, набирая сии строки, автор уповает на снисхождение читателя к заведомо более бледному опусу и надеется, что её рецензия принесёт уже хотя бы ту пользу, что побудит слушателей изучить не только саму запись, но и прилагающийся к ней буклет.

Альбом, по сути, являет собой очередной сочный мазок на картине загадочной русской души. Очень бережное, деликатное отношение к исходному материалу — романсам Александра Даргомыжского (1813-1869) — не стало для трио прокрустовым ложем, которое ограничило бы круг идей и используемых приёмов. Напротив, свобода интерпретации здесь абсолютна. Каждая пьеса — это отдельно прожитая история, рассказанная неповторимым языком. Неповторимым — в прямом смысле этого слова. Пьесы целостны, и каждая уникальна в своём настроении и том, как это настроение изложено. Аскетизм и сдержанная драматичность молитвы «Владыко дней моих» соседствует с сатирическим (чтобы не сказать саркастическим) сладострастным речитативом Гайворонского в романсе «Ты вся полна очарованья», а недоумённо-трагическая «Эпитафия» на смерть молодой девушки стоит рядом с лихой «Лихорадушкой». Впрочем, этот альбом много сложнее, чем некая очередная сюита настроений. Она показывается неожиданными гранями при каждом новом прослушивании. Всевозможные «крючки» для слушателя рассыпаны в ней щедрыми руками, и ухватить их все с первого захода не получается. Далеко не сразу, признаться, автор этих строк осознал, например, что в «Червяке» Владимир Волков исполняет тему на контрабасе характерным «резиновым» звуком, совершенно уморительно буквализируя название хрестоматийной сатиры Даргомыжского и добавляя ему карикатурности; а в романсе «Мне грустно» Андрей Кондаков наддаёт сдержанной «достоевщины» в колючем аккомпанементе a la «Лунная соната» секундами (интервалами в две ступени звукоряда. — Ред.), весьма наглядно иллюстрируя надломленное состояние героя и крушение его романтических надежд.

Иными словами, имеющий уши — возьмёт да и послушает. А имеющий ещё и слух, пожалуй, и много интересного к тому же для себя обнаружит.

Андрей Кондаков, Вячеслав Гайворонский, Владимир Волков. Премьера программы в Москве, 2011 (фото © Кирилл Мошков)
Андрей Кондаков, Вячеслав Гайворонский, Владимир Волков. Премьера программы в Москве, 2011 (фото © Кирилл Мошков)

Андрей Кондаков. Комментарий к романсам

– Первым импульсом для этой работы послужил романс «Каюсь, дядя, чёрт попутал». В музыкальном училище мы играли многие романсы Михаила Глинки и Александра Даргомыжского в различных тональностях. Несмотря на прошедшие с тех пор лет 35, этот романс я хорошо помнил. И когда мы попробовали его сыграть в трио, у нас возникло страстное желание копнуть глубже. Я взял в библиотеке двухтомное издание романсов Даргомыжского, один том оставил себе, другой отдал Славе Гайворонскому; потом мы поменялись томами. В работе оказалось около тридцати романсов. В итоге остановились на пятнадцати, которые и вошли в альбом.

Понятно, что к каждому романсу мы подбирали особенный ключик. Нельзя не сказать о душевной и раскрепощённой атмосфере в студии нашего друга Леонида Рыбкина в городе Всеволожске, в семи километрах от городской черты Санкт-Петербурга. Мы всегда прислушивались к Лёниному мнению, совмещая работу с весёлым чаепитием. К сожалению, это была наша последняя запись с Лёней, который ушел из жизни, не дождавшись выхода альбома.

Спасибо Леониду Фёдорову за мастеринг, Павлу Семченко за идею дизайна, Николаю Богайчуку, Алексею Козлову и всем сотрудникам фонда «АртБит».

Комментарий к трио (из статьи «В поисках русского романса» в буклете альбома)

Дмитрий Ухов

Трио Гайворонский-Кондаков-Волков, по сути, заявило о себе задолго до своего рождения — уникально-экспериментальным «Ленинградским дуэтом» (Вячеслав Гайворонский и Владимир Волков), который просуществовал на удивление долго, с конца 1970-х до середины 1990-х.

Люди джаза всегда чувствовали (да и сами участники «Ленинградского дуэта» этого вроде бы не отрицали), что вольтова дуга между интровертом Гайворонским и экстравертом Волковым может и зашкаливать (послушайте «Русские песни» — не виниловую пластинку «Мелодии», а концертную запись 1989 г. в Цюрихе). И вот появляется настоящий «царь Мидас» по имени Андрей Кондаков, само участие которого превращает любой музыкальный проект в золото. Но «приятный во всех отношениях» Андрей, который в принципе предпочитает коллективное джазовое творчество (сольных фортепианных записей у него очень мало), не только и не столько выполняет роль «модератора», сколько занимает свою психосоциальную нишу. Сложившееся трио становится чрезвычайно устойчивым.

В трио граждан Гайворонского, Кондакова и Волкова роль мистика выпадает Кондакову. Это он придал миниатюре «Юноша и дева» если не мистическую, то загадочную звуковую ауру. В композиции «Владыко дней моих» Гайворонский сам противопоставляет себя Кондакову, а «примирителем» назначают Волкова с его одной «педальной» нотой (зато сколько разнообразия контрабасист ухитряется из неё извлечь — не иначе как играл когда-нибудь в иной своей ипостаси — исполнителя доклассической «ранней» музыки на виоле-да-гамба — «Фантазию на одну ноту» Генри Пёрселла?)

По аналогии с предыдущим альбомом («В поисках стандарта», Leo Records, 2009), этот можно было бы назвать в «Поисках русского романса». Любопытно, что Кондаков и Гайворонский разделили между собой оба тома романсов Александра Даргомыжского, а потом поменялись поделенным. Помните, как Ильф и Петров говорили, что если они ищут какое-то слово и оно одновременно приходит им на ум, то они уж точно им не воспользуются? Интересно, что выбор обоих музыкантов ни в чём не совпал.

В 2013 году отмечается 200-летие этого русского классика, которого у нас традиционно представляют — по аналогии с литературой — чуть ли не критическим реалистом, этаким «учителем музыкальной правды» (слова Мусоргского), заодно вдохновлявшегося пушкинской «музой пламенной сатиры». Хотя Даргомыжский, конечно, мнил из себя продолжателя романтиков (и даже оперу «Эсмеральда» первоначально написал на французское либретто; потом пытался сочинить и нечто в национальном духе — оперу «Рогдана»). Но в музыкальную историю попал благодаря двум речитативным операм — «Русалка» и «Каменный гость» (в них, по мере надобности, есть если не арии, то песни и танцы, но ровно столько, сколько их в жизни — например, в знаменитой сцене свадьбы из «Русалки» или вечеринке у Лауры в «Каменном госте»).

А задумывались ли вы, что Дон Жуан у Даргомыжского — в отличие от пушкинского персонажа — всё время одержим, скажем так, страхом смерти?

«Перед нами — драматическое воплощение внутренней личности Пушкина, художественное обнаружение того, что мучило и увлекало поэта» (Анна Ахматова). И кто знает, каким бы был «Каменный гость», если бы не финал Кюи и оркестровка Римского-Корсакова.

А «Русалка» с кульминацией на словах «Какой я мельник? Я — ворон здешних мест!»... Может быть, и то и другое — настоящие триллеры, говоря современным языком? Конечно, в XIX веке все считывали в «амурном» ключе. Но прочтите это сегодня — не раздвоение ли личности, как в «Русалке»?

Я влюбился, дядя, в чудо,
В свой двойник, в другое Я;
Каюсь, дядя, черт попутал!
Я, она... и в этом круге
Весь мой мир, мой рай и ад.

И кто настоящий объект вчерашнего желания в романсе «К славе»? У поэта здесь известное раздвоение:

Но мысль о ней и тут со мной,
Как будто тень — повсюду бродит...

Неужто и в самом деле это всего лишь несбывшаяся «слава»? Уж не о том, что — пользуясь словами средневековой секвенции — «среди жизни нас подстерегает смерть»? Тем более что этому «романсу» предшествует, по жанровому определению самого композитора, «Молитва» («Владыко дней моих»). В общем, русский романс Даргомыжского и петербургского новоджазового трио шире и романсовой лирики, и «критического реализма».

И если ставилась задача найти в русских классических романсах нечто по-джазовому общечеловеческое — оно найдено!