Легенда российского джаза Герман Лукьянов: 82 года независимости. Часть 1

Анна Филипьева

23 августа 2018 года исполняется 82 года Герману Лукьянову. Парадокс: его трудно назвать самым популярным или самым известным советским/российским джазменом — но невозможно представить себе историю советского джаза без Лукьянова! История поиска, творческого роста, развития собственного голоса, оригинальной интонации, история поиска своего лица и, в конечном счёте, создания отечественной школы джазовой музыки, которую без натяжки и с гордостью можно назвать «русским джазом» — это и есть история Германа Лукьянова, и успех его зарубежных выступлений — с собственным ансамблем «Каданс» на фестивале North Sea Jazz в Нидерландах в 1984 и с секстетом Игоря Бутмана в США в 2005 — убедительно демонстрирует, что «необщее выраженье» созданного Лукьяновым творческого лица понятно, привлекательно и интересно и вне русской музыкальной культуры.

Герман Лукьянов на обложке «Джаз.Ру», 2011. Фото © Павел Корбут
Герман Лукьянов на обложке «Джаз.Ру», 2011. Фото © Павел Корбут

За почти шесть десятилетий творческой биографии — семь авторских альбомов. «Советская» дискография Лукьянова — это четыре винила, вышедшие на «Мелодии» с 1982 по 1989 гг.: «Иванушка-дурачок» (запись 1981), «Путь к Олимпу»(запись 1983), «Какая снежная весна…» (1986) и «Знак блюза» (1988). Они были переизданы в 1999 г. на двух CD, названных просто «Каданс I» и «Каданс II», лейблом Boheme Music (текст для буклетов тогда подготовил крупнейший специалист по творчеству Лукьянова — музыковед Аркадий Петров) и к настоящему времени превратились — как в виниловом, так и в компакт-формате, — в коллекционные редкости (см. «Антология Каданса»).

Герман Лукьянов, 2009 (фото © Владимир Коробицын)
Герман Лукьянов, 2009 (фото © Владимир Коробицын)

Во второй половине прошлого десятилетия продюсер Михаил Грин произвёл запись двойного студийного альбома с новым на тот момент материалом Лукьянова в исполнении тогдашнего состава его «Каданса» — «Чёрным по белому» (Evergreen Jazz, 2008).

На рубеже десятилетий вышел концертный альбом «Постоянная величина» (Артсервис, 2010), представивший запись выступления очередного нового состава «Каданса» в Минске.

Наконец, в 2012 вышел тщательно собранный продюсером Николаем Богайчуком по архивам полувековой давности тройной (!) CD «ДоКаданс» (ArtBeat Music), который представил ранние, «до-кадансовские» (отсюда игрословица в названии) записи ансамблей Лукьянова, сделанные с 1962 по 1976 гг., с собственными комментариями Германа Константиновича в обширном буклете.

Много или мало? Для коммерческого джаза, наверное, мало. Для музыканта, все долгие годы своей творческой истории утверждающего собственную творческую независимость — тоже не слишком много, но весьма весомо в плане значимости каждой отдельной записи. К тому же Герман Лукьянов — из тех музыкантов, творчество которых вообще гораздо шире записанного ими материала. Приходится признать очевидное: российская джазовая звукозаписывающая индустрия — насколько такое понятие применимо к малочисленной кучке отечественных лейблов, выпускающих джаз — просто не поспевает за темпами, которыми Лукьянов создаёт неизменно заслуживающие внимания новые произведения.

Лукьянов — музыкант, которого крайне трудно зачислить в какую-то общеизвестную категорию. Что он играет? Авторский джаз. Непростую композиторскую музыку, изложенную джазовым языком. Точнее вряд ли получится определить. На чём он играет? Лукьянов — мультиинструменталист. Впрочем, это определение недостаточно ёмко для обозначения музыканта, чьи творческие замыслы не позволяют довольствоваться уже существующими средствами и заставляют идти дальше, видоизменять старые и создавать новые уникальные инструменты, позволяющие добиться желаемого звучания. Впрочем, вполне справедливо было бы сказать, что основной музыкальный инструмент Германа Лукьянова — это ансамбль «Каданс».

Герман Лукьянов. Фотосессия Павла Антонова для лейбла Boheme Music, готовившего переиздание работ «Каданса» на CD (1999)
Герман Лукьянов. Фотосессия Павла Антонова для лейбла Boheme Music, готовившего переиздание работ «Каданса» на CD (1999)

В преддверии юбилея Герман Константинович любезно согласился рассказать «Джаз.Ру» об истории своих творческих поисков.

Когда вы поняли, что хотите заниматься музыкой?

— Когда я начал ею заниматься, я этого ещё не понял. Моя мама по образованию была музыкантом. Потом стала литератором, тут же оставила музыку, хотя как пианистка добилась больших успехов, была в консерватории отличницей… Учить меня на рояле она начала, вероятно, по инерции или по какому-то заведённому порядку. Со мной стали заниматься педагоги, но всё это было очень бессистемно. Какую-то пользу от этого я, может, и получал, но, в общем-то, малую. Поэтому можно перейти сразу ко времени, когда я увлёкся джазовой музыкой.

Дело было на даче, мне было лет десять, я услышал пластинку Александра Варламова, и так мне это всё понравилось, что я стал крутить её снова и снова, много раз. Отказывался от прогулок с мальчишками — думал, мол, нет, надо бы ещё послушать. Я продолжал заниматься на рояле, менялись педагоги, и успехи были невелики. Позже, в 17 лет, я уже совершенно определённо тянулся к джазу, и тогда я взял трубу. Причём как это произошло — тоже своего рода анекдот. У меня был приятель, который занимался на трубе. А кроме того, мы катались на велосипедах. Он попросил у меня велосипед, а я ему сказал, мол, а ты оставь мне трубу. Он оставил, поехал на моём велосипеде покататься, а я в это время подбирал какие-то гаммы, не имея ни малейшего представления о том, как это делается. После этого я захотел заниматься на трубе. Я поступил в консерваторию в класс композиции и параллельно ходил ещё и в музыкальную школу для взрослых по классу трубы. Там у меня были определённые успехи, мне ставили «пятёрки» и так далее. В результате я пришёл в консерваторию к известному профессору по трубе и спросил, можно ли мне ему показаться. Он согласился и велел сыграть гамму до-мажор. Я стал быстро её играть. Он возразил: «Нет-нет-нет. Сыграйте медленно!» Я сыграл. Он одобрил: «Прилично!». Тогда я сказал: «Но вы знаете, я, вообще-то, джазом занимаюсь…» — «А, джазом! Тогда идите, это не наше», — и быстро меня выпроводил (смеётся).

В то время я уже играл уверенно.

Герман Лукьянов (слева) на джеме в клубе «Синяя Птица», справа саксофонист Игорь Высоцкий (фото: Михаил Кулль, 1965)
Герман Лукьянов (слева) на джеме в клубе «Синяя Птица», справа саксофонист Игорь Высоцкий (фото: Михаил Кулль, 1965)

Сочинять музыку я стал рано. Когда я был школьником, то уже собирал каких-то ребят и пытался что-то написать. Хотя я сочинял кое-что и неджазовое. Моя мама дружила с композитором [Георгием] Свиридовым, и однажды она предложила мне показать ему то, что я сочинил. Он одобрил. А потом мама сказала: «Но вообще-то он интересуется джазом…» На что Свиридов ответил: «Ну что ж? Каждый из нас может написать фокстрот», — и очень огорчил меня такой приземлённостью отношения к джазовой музыке (смеётся). А между прочим, когда самые талантливые и гениальные музыканты, как [Дмитрий] Шостакович, например, брались за сочинение джазового номера, то это получалось интересно. Был такой фильм «Встреча на Эльбе», в котором по сюжету американцы встречаются с советскими солдатами на германской территории. Для этого фильма нужно было написать что-то вроде буги-вуги, — словом, танцевально-джазовый номер. Шостакович написал. Это было очень интересно и даже соблюдало каноны джазовой музыки.

ВИДЕО: фрагмент фильма Григория Александрова «Встреча на Эльбе» с «джазовым» номером Дмитрия Шостаковича, 1949 (просмотр на YouTube в новом окне, т.к. правообладатель запретил экспорт этого материала на другие сайты)

Номер не был инородным телом, он был выразителен, потому что Шостакович — замечательный музыкант, который понимал и наверняка ценил джаз, хотя и не уделял ему внимания, за исключением того, что сделал аранжировку «Tea for Two». А когда в СССР привозили «Порги и Бесс», Шостакович был на премьере — дело происходило в Ленинграде. И потом он выразился об опере так: «Тридцать процентов хорошей музыки». Ну, конечно, маловато дал Гершвину. Я тоже там был и не могу сказать, что в этой опере всё гениально и всё равнозначно, но меньше половины — это сурово. Можно было бы дать семьдесят процентов!

Когда я учился в Ленинградской консерватории, то график моих оценок был таков. За первый год я получил по сочинению «четвёрку», за второй — «пятёрку», а за третий — «двойку». Интересен, конечно, третий год обучения. Я, как молодой человек, двигался в направлении поисков нового языка. Своего — это было бы громко сказано, но точно какого-то иного, чем тот, что был мне известен. И когда я писал музыку в духе Прокофьева, Шостаковича, то комиссию это устраивало. А когда я стал придумывать что-то другое… В частности, я написал романс на стихи моей мамы. Стихи такие:

Человек ищет счастья,
И вдруг находит. Теперь не зевать!
Есть комната, жена, друг
И даже диван-кровать.
Человек корпит, чтоб купить
И толстеет, как портмонет,
Ибо счастье — это тупик,
В котором выхода нет.

Как только это спели и сыграли, комиссия пришла в ужас. Во-первых, как это: счастье — тупик? Советские профессора восприняли это буквально, увидели в этом пессимизм. Ну и, во-вторых, формализм они у меня тоже отыскали: там были вариации для валторны и фортепиано, да и вообще достаточно всякого материала. Результат — «двойка». Меня оставили на второй год.

Мама тогда жила в Москве, а мы с дедушкой в Ленинграде. Мама мне и сказала, мол, хватит тебе жить в Ленинграде, переезжай в Москву. Я переехал и поступил в Московскую консерваторию в класс [композитора Арама] Хачатуряна. Не могу сказать, что я прямо-таки стремился к нему, но он маститый композитор, исключительно правильно образован, понимал, что есть новаторство, есть поиски разных средств, был достаточно культурным человеком, чтобы не шарахаться от всевозможных приёмов и экспериментов. Но Хачатурян был странный педагог… Он рассказывал много анекдотов, важничал… Иногда говорил так: «Покажите мне в следующий раз, потому что на следующей неделе я могу исчезнуть за рубеж». Это «исчезнуть за рубеж» мне запомнилось (смеётся).

В общем, шли занятия, я показывал работы. Иногда он говорил: «Ну, не знаю, не знаю. Попробуйте меня убедить». И вот через полгода экзамен. Первый! На мою беду на экзамен пришёл ректор консерватории Александр Васильевич Свешников, жутчайший ретроград, который не только новаторство не признавал, но вообще считал, что всё это от лукавого. Короче говоря, услышав мои сочинения, он сказал: «Кто такой?! Принесите личное дело! Переведён полгода назад?» И мой вопрос моментально был решён. Формулировка была иезуитская: «Комиссия сомневается в целесообразности дальнейшего обучения студента Лукьянова». Не то, что «это плохо» или «безобразие». «Сомневается в целесообразности»! Но это был приговор. Как раньше иезуиты приговаривали «наказать без пролития крови», что значило — на костёр. Я оказался на улице. Конечно, загрустил. Стали мы с мамой думать, как быть дальше. Сначала я пошёл к Свешникову и сказал: «Александр Васильевич, может, я и не прав. Я же экспериментировал…» Он сказал: «Как?! Как можно в музыке экспериментировать?!» Я потерял дар речи и ушёл (смеётся). Моя мама пришла тоже просить за меня: «Вы знаете, он ведь молодой! Может быть, можно его простить?» — «Мы не можем его простить! Он написал музыку-насмешку. Он оскорбил нас этой музыкой», — сказал Свешников. Мама тоже «отпала» (смеётся). После таких слов разговоры невозможны! Тогда она обратилась к Шостаковичу, с которым давно была знакома. Для того, чтобы Шостакович знал, за кого ему ратовать, он пригласил меня показать сочинения. Мы поехали к нему в «Победе», мама вела машину, я упражнял пальцы — надо было сыграть ему какую-нибудь фортепианную пьесу… Пришли. Тёмная квартира, занавешенные шторы, рояль как-то стоит углом… Я сыграл. Шостакович сказал маме: «Хорошо играет на рояле», — и пошёл к Свешникову. О чём они говорили — не знаю. Но меня допустили до переэкзаменовки. Тогда я понял, что со Свешниковым и с такой консерваторией шутки плохи, и написал какую-то элегию для виолончели: слащавая музыка в духе [Рейнгольда] Глиэра. Комиссия сказала: «О! Вы же можете!» Я понял, в чём дело, и после этого, конечно, больше ничего смелого не показывал. Я сочинял концерт для трубы (Хачатурян знал, что я трубач). Концерт, который потом где-то валялся и ничего для меня не значит. Таков мой опыт обучения в консерватории.

Но в это время я уже вовсю занимался джазом. Иногда выступал с ансамблями в консерватории на танцах: играли какой-то облегчённый набор джазовых номеров. И медленные вещи, и быстрые, и даже бибоп иногда проглядывал. У меня были приятели-музыканты. Это были не самые сильные артисты, но они поверили в то, что я им предлагал, и вошли в мой лагерь. И я их гордо выставлял как своих соратников.

1966. Герман Лукьянов обсуждает с соратниками свежий номер DownBeat с Чарлзом Ллойдом на обложке (фото: Владимир Лучин)
1966. Герман Лукьянов обсуждает с соратниками свежий номер DownBeat с Чарлзом Ллойдом на обложке (фото: Владимир Лучин)

Потом произошло знакомство с нашими известными джазовыми артистами, с которыми я вошёл в конфронтацию… Гаранян, Гореткин, Бахолдин, Зубов… Они считались королями и вообще были выше всех.

Но, кроме неприязни, были реплики и положительные. Как-то я сыграл на рояле при [Алексее] Зубове, и он сказал: «Смотри, как парень на рояле играет!» А там был ещё и пианист Николай Капустин. Он, конечно, мастер: техника, складное мышление, вязкие длинные фразы… Услышав меня, он сказал: «Обрывки мыслей!» То есть для него короткие рваные фразы — это были клочки. А ведь такой музыкальный аскетизм — это проверенное средство, которым пользовались Телониус Монк, Майлз Дэйвис, Сонни Роллинз. Я стремился к такой манере, и это вызвало неприятие…

Однажды меня пригласили на радио на запись, которую возглавлял [Георгий] Гаранян. Надо отдать ему должное: он преодолел наши противоречия. Правда, это было вынужденно, потому что его постоянный партнёр, [трубач] Андрей Товмасян, не смог прийти.. Конечно, всё равно, фигурально выражаясь, локти были выставлены. Но всё-таки мы сели — Бахолдин, Зубов, Гаранян и я — и сыграли несколько композиций, в том числе две моих. Запись где-то потом передавали, но главное — факт свершился! Радио дрогнуло и пропустило джазовых сектантов!

СЛУШАТЬ: Герман Лукьянов «Инна» (запись 22.01.1966)
Герман Лукьянов — флюгельгорн, Константин Носов — труба, Алексей Зубов — тенор-саксофон, флейта, Константин Бахолдин — тромбон, Владимир Смоляницкий — контрабас, Михаил Кудряшов — ударные

Потом был Аркадий Петров с передачами на «Юности»… Я начал получать гонорары за свои партитуры, по тридцать рублей за штуку. Конечно, жалкие гроши! Но было очень приятно и отрадно, потому что это уже напоминало джазовую работу.

Позже, в 1962 году, помыкавшись с разными составами в Москве, я сделал интересный ансамбль. Это было трио: Михаил Терентьев на фортепиано, Альфред Григоровична контрабасе и я на флюгельгорне.

СЛУШАТЬ: Трио Германа Лукьянова «Хоть ты и не любишь джаз, но я люблю тебя» (запись 12.10.1962)

Мы выступали, и народ нас заметил. Помню, был один из первых фестивалей джазовой музыки в Москве в кафе «Молодёжное» на улице Горького (самый первый, 1962. — Ред.). Это был неожиданный жест с комсомольской стороны. Видимо, поняли, что надо с нами что-то делать, потому что если не делать ничего, то все джазмены уйдут в партизаны и в какой-то момент что-то взорвётся (смеётся), или откуда-то начнёт вылезать не то, что надо. Поэтому лучше нас контролировать. Знаете, как в некоторых странах наркотики выдают в аптеках наркоманам, чтобы они были на виду и хотя бы не плодились. Примерно по таким же соображениям выставили джазовые ансамбли в кафе «Молодёжное». Ансамбли были разные… Товмасян со своим квартетом, который играл «Господин Великий Новгород», маловыразительное сочинение. Впрочем, от джаза там, конечно, что-то было. Это обыкновенный блюз и импровизация на блюзовую гармонию. Прозвучали какие-то колокольчики, какая-то русская интонация — и всё. Председателем жюри был [композитор] Арно Бабаджанян. Когда он произнёс: «Первый приз присуждаем самому оригинальному ансамблю…» — я привстал. Но зря (смеётся), потому что на самом деле он имел в виду «…самому оригинальному ансамблю Андрея Товмасяна!»

Вскоре после этого, в 66-м году, я сделал трио без контрабаса: Леонид Чижик на фортепиано, Владимир Васильков на ударных и я на флюгельгорне. Это трио уже прогремело, очень успешно выступало в Москве, и мы получили на фестивале пять дипломов. Пять! Больше было получить невозможно. Каждого из нас отметили как лучшего инструменталиста, а кроме того, была признана лучшей моя композиция и лучшим оказался наш ансамбль. Александр Цфасман был председателем жюри и аплодировал стоя.

Герман Лукьянов, 1967 (фото: Владимир Лучин)
Герман Лукьянов, 1967 (фото: Владимир Лучин)

Что за пьесы вы исполняли?

— Мы играли «Молитву» — это блюз на одной ноте. Она даже вошла в фильм «Семь нот в тишине». Правда, слово «молитва» было недопустимо для советской идеологии. Поэтому один комсомольский деятель переименовал её в «Бесполезный разговор». Хороший переход от «Молитвы», правда? Под этим названием пьеса вышла и на пластинке «Джаз-66».
СЛУШАТЬ: Трио Германа Лукьянова (Леонид Чижик — ф-но, Владимир Васильков — ударные) «Молитва (Бесполезный разговор)» (1966)

ЧИТАЕМ, СМОТРИМ И СЛУШАЕМ ВТОРУЮ ЧАСТЬ ОЧЕРКА