Почему я люблю джаз? Размышления вне контекста полемики

25 March 2019

Этот текст был написан довольно давно. В марте-апреле 2001 на «Джаз.Ру» шла активная дискуссия между авторами: социальных сетей и блогов тогда ещё не было, и мировоззренческие вопросы мы решали прямо на страницах сетевого издания. Предмет дискуссии был прост и одновременно крайне сложен: авторы пытались докопаться до корней любви к джазу. Почему одних слушателей (и музыкантов!) он сразу хватает за душу, трогает ум и сердце, — а других оставляет равнодушными или даже вызывает отторжение?

Высказались тогда многие. Но сегодня, 18 лет спустя, хочется вспомнить яркую реплику одного из наших авторов. Изъятая из полемического контекста, она внезапно отзывается новыми идеями, показывается новыми гранями — и вызывает новые вопросы, на которые хочется искать ответы. Автора зовут Владимир Коровкин. В те годы молодой IT-специалист и начинающий джаз-фэн активно общался со старшим поколением джазоведов — теми, кого теперь можно назвать фундаментальными мыслителями российского джазоведения: Леонидом Переверзевым, Валерием Сыровым... С тех пор много воды утекло: в последние годы Владимир — руководитель исследовательской лаборатории инноваций и цифровых технологий Московской Школы управления Сколково. Но из истории русской джазовой мысли его интересные тексты никуда не делись!

Владимир Коровкин (фото 2018 г.)
Владимир Коровкин (фото 2018 г.)

Иногда, задав себе очень простой вопрос, вдруг обнаруживаешь, что ответ на него отнюдь не лежит на поверхности. Вопрос о любви к джазу интересует меня очень давно. В нем — один из ключей к пониманию того, как и почему джаз развивался.

Джаз немыслим без слушателя и его обратной связи. Значит, исполнитель не может игнорировать факт любви/нелюбви его музыки аудиторией. То есть, своей любовью мы развиваем джаз — значит, анализ этого развития невозможен без нашего самоанализа. Итак, за что Я люблю джаз? Но прежде — какой джаз я люблю? И когда полюбил? Люблю: Монка, Мингуса, Долфи, Коулмана, Паркера, Гиллеспи, Клиффорда Брауна (очень!), Макса Роуча, Каунта Бэйси (особенно — малые составы 30-х — 40-х), Билли Холидей (обожаю, включая «Lady In Satin»), Сиднея Беше, Коулмана Хокинса, а ещё — почти весь Blue Note 60-х (долго перечислять), отчасти — Колтрейна, отчасти — Дэйвиса, да и много чего ещё. Не люблю — Оскара Питерсона, Эллу Фитцджеральд, All Stars Луи Армстронга, почти весь Pablo (долго перечислять), фьюжн (не путать с фри-фанком), Дэйва Брубека, Кита Джарретта после 1975 г., ECM-овщину и FMP-вщину.

Но ведь, что характерно, те, кого не люблю — тоже «свои». Тоже джаз, и я готов их принять в гораздо большей степени, чем другую музыку. Будучи перед выбором: слушать Оскара Питерсона или любую классику — почти всегда предпочту первое. Более того, были случаи в жизни (вроде военных сборов), когда, лишенный возможности слушать то, что хочу, я ловил себя на симпатиях к Гленну Миллеру. Почему, спрашивается?
С чего же все началось? Когда я действительно полюбил джаз? Наверное, с «
Jumping At The Woodside» Каунта Бэйси. Я еще не был способен отличить на слух саксофон от трубы — но парящий над оркестровыми риффами Лестер «Президент» (саксофонист Лестер Янг по прозвищу Prez, «Президент». — Ред) производил просто магическое впечатление. Так же, как и тяжёлое, бугированное вступление самого Каунта на ф-но (фортепиано. — Ред.) под тарелки Джо Джонса: «тата- тата -тата -тата» вверх-вниз два раза.

До этого я слышал, наверное, много музыки. То есть, родители водили в консерваторию (безнадежно испорченные воскресенья дважды в месяц), какая-то попса звучала вокруг, в доме были записи и классики и рок-н-ролла (Элвис был точно), немножко Синатры — кстати, он трогал до глубины души, «Strangers in The Night», «Over and Over» и всё такое, но ничто не побуждало начать систематически любить музыку, слушать, собирать, изучать. Все изменил простенький фильм «Мы из джаза» (ЧИТАТЬ СТАТЬЮ О ФИЛЬМЕ НА НАШЕМ КАНАЛЕ), я вдруг нашел своего рода «лейбл» для музыкального течения, которое мне интересно — «джаз».

Увы, музыкальным образованием я не оказался обременён. Попытки научить самого себя играть на гитаре (по пособию Владимира Молоткова) привели лишь к знанию о том, чем септаккорд отличается от тердецим и где в них искать пониженные ступени. На слух я этого всё равно не воспринимаю и могу воспроизвести даже простейшую мелодию лишь методом «тра — та- та». Говорили мне, правда, что у меня есть чувство ритма (я и рад верить), но всё равно синкопу если и чувствую, то на нотной бумаге не изображу. И все-таки — люблю джаз, думаю о нем, собираю диски, пытаюсь что-то исследовать. Зачем, почему? Почему у меня мурашки бегут по спине от «Confirmation» Паркера, или «Giant Steps» Колтрейна, или «Haitian Fight Song» или «Green Dolphin Street» Долфи-Хаббарда, или «Round Midnight» (к которой даже слова сочинял)?

В первую очередь меня захватывает звук — точнее, разнообразие звуков, тембров, текстур, меняющихся, переливающихся всеми оттенками. Колоссальный диапазон — от чистоты девичьего голоса до бензопилы с плохо отрегулированным карбюратором — может встретиться на протяжении одной пьесы у одного солиста. Причем у «великих» варьирование тембра, чистоты и объёма звука — не просто игра, но мощнейший инструмент эстетического воздействия на аудиторию, коммуникации с ней.

Джаз способен выразить любые человеческие сиюминутные эмоции. Этим-то он для меня и отличается от академической музыки. Академикам дела нет до моих чувств, они навязывают мне свои. Мне предписывается пройти через определённый эмоциональный сценарий (как говорил Кейдж о симфониях Бетховена: первую половину произведения он расстраивает слушателя, вторую успокаивает, в итоге приводя в исходное состояние). В классике мне предлагается сопереживать композитору, джаз сопереживает мне. Причем сопереживает «здесь и сейчас», джаз не претендует на жизнь вне времени и пространства, а ведь именно в этом состоит сверхзадача классического произведения —«стать бессмертным».

Джаз — музыка сиюминутности, и это постоянно подчеркивается ритмом, свингом. Я не верю в джаз без свинга: кстати, весь настоящий джазовый авангард (готов взойти на костер с фразой «ECM (и Ян Гарбарек, пророк его) — не джаз !») свингует, и это нетрудно почувствовать. Ещё в сторону: никак не могу понять почему считается, что нельзя получать совершенно гедонистическое удовольствие от Art Ensemble of Chicago...

В джазе нельзя абстрагироваться от течения времени; наоборот, оно выпячивается, выталкивается на передний план (опять-таки — отличие от классики, где, в идеале, слушатель должен полностью погрузиться в музыку и забыть, что есть что-то помимо неё). Для меня это — ритм жизни: мне отведён достаточно короткий (причем неизвестно, насколько короткий) срок, и хочется ощутить каждую его секунду.

По-моему, в принятии джаза, любви к нему — та же мотивация, что в любви к модернизму в литературе, живописи, театре. Разрушение «башни из слоновой кости», создаваемой классическим искусством. Признание того, что человек живёт в мире и не вечен.

Пафос Просвещения состоял в том, чтобы силой интеллекта подняться над миром, достигнув псевдо-бессмертия. Этот пафос романтизм довел до крайности — идея посмертного признания «гения», отвергнутого при жизни «толпой».

Модернизм (например — Джойс, Гессе) возвращает гения на землю, вновь делая его человеком, открытым для простых радостей жизни. Сами эти радости перестают быть «низкими». В культуре 20-го века человек вновь может, не стесняясь, есть, развлекаться, наслаждаться — и слушать джаз.

Джаз — музыка не-гениев. Джазовый музыкант, как бы велик он ни был, сходит со сцены и готов выпить виски с посетителем бара. Причем у меня лично это внутреннее ощущение современности и доступности любимых музыкантов возникло совершенно спонтанно, ещё до того, как я узнал что-либо об особенностях джазовой жизни или джазового бизнеса. Для меня Клиффорд Браун — почти ровесник (сейчас), и мне несложно вообразить себя в компании, скажем, Эрика Долфи — причем не для разговора о джазе, а просто — пива попить. Может ли кто-нибудь представить себя пьющим пиво с Рахманиновым?

Классический композитор или музыкант — небожитель. Джазмен — a guy next door (парень по соседству. — Ред.) Можно сказать, что все это — опрофанивание искусства. Очень многие любители джаза видели свою миссию как раз в том, чтобы «поднять» его и его музыкантов, сделать джазменов «творцами» в европейском смысле слова. Нужно ли это джазменам? Не знаю. Точно знаю, что как слушатель я этого не хочу. Мне кажется, что это приведёт к концу джаза (если уже не привело): потеряв двунаправленность коммуникации, он потеряет свою сущность.

Вот такой поток сознания. Под Эрика Долфи с Хёрби Хэнкоком.

Понравилось? Ставьте лайк (значок с большим пальцем вверх) и подписывайтесь на канал, чтобы увидеть новые публикации!