Спасти и простить

31 January 2020
245 full reads
371 story viewUnique page visitors
245 read the story to the endThat's 66% of the total page views
9,5 minutes — average reading time

Памяти моего отца,
кавалера ордена "Шахтёрская слава" II степени,
Голубева Виктора Петровича, посвящается

В шахтёрском посёлке, где я живу, почти все, кто меня знает, зовут Петровичем. Если кто-то говорит обо мне «Витька Голубев», то непременно следует уточнение: «Такой маленький, что всё время с «балеткой» ходит». Но если про меня говорят «Петрович», то уточнения уже не требуются. Так меня зовут ещё с тех самых пор, когда я впервые попал в забой на шахте Мушкетовская в городе Сталино на Донбассе.

В.П. Голубев. Шахта Мушкетовская. г. Сталино, 1957 г.
В.П. Голубев. Шахта Мушкетовская. г. Сталино, 1957 г.
В.П. Голубев. Шахта Мушкетовская. г. Сталино, 1957 г.

Сейчас это город – миллионник Донецк, а тогда, в 1957 году, Сталино был просто большим посёлком шахтёров и металлургов, где по соседству с монументальным зданием театра ютились ветхие хибары с курами и свиньями во дворах.

Сам не знаю почему, вдруг матёрые мужики, потомственные шахтёры, многие из которых были фронтовиками, стали называть меня, вчерашнего студента Таллинского горного техникума, как старика – уважительно, по отчеству.

Может быть потому, что я единственный среди них в то время имел специальное образование и диплом горного мастера. Помню, как ехал в поезде из Таллина через Москву на Украину. Меня спросил попутчик в тамбуре: «Откуда едешь, инженер?» Тут нужно пояснить, что в то время учащиеся горных техникумов обеспечивались государством казённым обмундированием, и на мне был тёмно-синий китель с воротником-стойкой, и золотистыми пуговицами, а на голове такого же цвета фуражка с кокардой, изображающей скрещенные молоток и штангенциркуль, обвитые дубовыми листьями.

В. П. Голубев. Таллин, 1954 г.
В. П. Голубев. Таллин, 1954 г.
В. П. Голубев. Таллин, 1954 г.

– Из Таллина, – говорю.
– Ммм… А куда?
– В Сталино, – отвечаю.
– ??? Как так? Из Таллина в Таллин?
– Нет, я из Эстонии, из города Таллина, еду по распределению на шахту в город Сталино, на Донбассе. Раньше это город Юзовкой назывался, потом, когда умер Сталин, переименовали в Сталино.

г. Сталино, 1957 г.
г. Сталино, 1957 г.
г. Сталино, 1957 г.

А в шестьдесят первом или  шестьдесят втором городу вернули прежнее имя – Донецк. Как раз тогда я записался в райкоме добровольцем, чтоб ехать на Колыму, осваивать необжитой край у самого полярного круга. Мальчишка ж был, романтики хотелось, мир посмотреть. Да и денег там, говорили, больше платят. Так я оказался на шахте № 10 Кадыкчанская. Приехало нас с Украины тогда человек пять, со мной мой дружок – Женька Шлыков, напарник по бригаде проходчиков. Он-то меня и назвал прилюдно Петровичем, ну так и стали меня все звать.

Сначала работали на стройке, строили саму шахту № 10, потом в ней же и начали выдавать на гора первый уголь. Скоро Женька сбежал на родину к невесте, а я так и остался. Сначала работал проходчиком, затем, после окончания курсов, – взрывником. Очень мне это дело нравится. Рассчитать, заложить, подорвать и получить нужный результат. Это очень тонкая работа. Мы с мужиками постоянно тренировались, совершенствовали мастерство. Например, была такая игра: на спор нужно было перебить кусок арматуры или рельса с первого подрыва, не пользуясь весами и карандашом с бумагой. Рассчитать вес и способ закладки аммонита так, чтоб не получилась воронка метр на метр, но и чтоб требуемый предмет был разрушен точно в том месте, где указано.

Шахта № 10 Кадыкчанская. Сусуманский район, Магаданской обл., 1966 г.
Шахта № 10 Кадыкчанская. Сусуманский район, Магаданской обл., 1966 г.
Шахта № 10 Кадыкчанская. Сусуманский район, Магаданской обл., 1966 г.

Без ложной скромности скажу, что я мог на глазок, с первого раза, «перерубить» аммонитом любой предмет: хоть кувалду, хоть бочку из-под солярки.
Скоро я стал горным мастером, потом начальником участка. Трижды «встречался с Шубиным».  Шубин – это дух погибшего шахтёра, который помогает живым. Его полупрозрачный силуэт часто видят в шахтах и рудниках перед обвалом или взрывом метана. Дважды меня заваливало, один раз газом отравился. Это было самое страшное.

Ползу по узкому "шкурнику", впереди себя пихаю самоспасатель и каску с лампой, сзади напарник щемится, он что-то говорит мне, говорит, и вдруг умолк. Я остановился, кричу ему, а собственного голоса не слышу. Вот где меня торкнуло! Когда понял, что я совершенно оглох, вылетел из норы пулей, свалился в яму, отдышался, снял ватный бушлат и нырнул назад, напарника вытаскивать. Схватил его за руки и ползу, как рак, задним ходом. Тяжёлый он, гад, вдвое тяжелее меня, но как-то я умудрился вытянуть его наружу.

Точнее, не я, а ребята из нашей бригады. Говорят: «Идём, смотрим – из норы сапоги торчат. Подёргали за каблуки – молчок. Выдернули наружу – Петрович, весь синий, с пеной на губах. Внутрь посветили, там ещё один жмур. Вытянули второго. Положили обоих в стволе, где вентиляция такая, что можно взлететь на поверхность вместе с вытягиваемым из шахты воздухом. Ничего, оба оклемались, слава Богу».
О том случае никто не знал много лет. Инженер по технике безопасности у нас тогда такой «правильный» был! Уволил бы нас всех одним махом, да ещё и по статье.

А в семьдесят шестом меня, после перелома ноги, перевели начальником склада взрывчатых материалов. Работа не пыльная, но очень ответственная. Шутки с взрывчаткой очень плохи. Отбор на эту должность был жесточайший, как в разведку. Проводили его парни из шестого управления КГБ. Невозможно стать взрывником и тем более материально ответственным на складе ВМ, если у тебя есть судимость или родственники за границей. Каждую смену я выдавал взрывникам положенное количество патронов аммонита и детонаторов, под роспись. Пополнял при необходимости запасы ВМ с поверхности и вёл строгий учёт их наличия и расхода под землёй.

Иногда случались внезапные проверки, сотрудники «Шестёрки» сами спускались под землю, закрывали  склад и начинали сверку по своим документам, журналу учёта поступления и выдачи взрывчатых материалов, пересчитывая всё до последнего детонатора.

Когда в январе 1977 ко мне нагрянула проверка, я совершенно не удивился, ведь в складе всегда был полный ажур, но дальше события начали развиваться отчаянно некрасиво. Гэбисты даже журнал не потребовали, а полезли в груду пустых ящиков из-под аммонитных патронов и через минуту мне начали задавать вопросы. Я сидел с открытым ртом, пялился на связку патронов со срезанными заводскими номерами, а по спине струился липкий холодный пот. Неучтённая взрывчатка у меня в складе, да ещё и номера срезаны – это срок. Немалый срок.

А у меня старший школу заканчивает, а младший только во второй класс пошёл. Нечего мне было ответить. Я точно знал, что это не моё, а значит, мне это подбросили. Очень часто бывает так, что при взрыве часть патронов оказываются не разорвавшимися, такая взрывчатка сдаётся назад на склад, но вы же понимаете, что находятся любители утащить что-то с работы домой. И, в общем, немного шахтёров в посёлке было, у кого не было бы в загашнике хотя бы десятка детонаторов или парочки патронов. Но какая же сволочь подкинула мне этот компромат?!
Хуже всего, что случилось всё это именно в те дни, когда страна впервые услышала такие слова, как «терроризм» и «армянские националисты».

Выяснилось, что взрывы в московском метро были произведены с помощью промышленной взрывчатки, а именно аммонита, используемого в шахтах, опасных по газу. Мало того, в лаборатории КГБ по фрагментам картонных гильз с мест преступлений быстро установили завод-изготовитель и даже номер партии. Оказывается, что для каждой определённой партии используется уникальный картон, в составе которого включены частицы металлов – своеобразный шифр, который невозможно лишить индивидуальных признаков для идентификации. Как отпечатки пальцев у человека. Узнать, на какую именно шахту была отправлена взрывчатка из этой партии – проще простого.

Угадайте с трёх раз, откуда были патроны аммонита, взорвавшие московское метро? Правильно. Я тоже, мягко выражаясь, удивился. Из моего склада был аммонит, убивший несколько человек и покалечивший десятки.

А потом началась серия допросов. Не знаю, как гэбисты установили мою непричастность, но факт, что через месяц меня оставили в покое, правда, у меня тогда случился первый инфаркт. Причём выяснилось это уже после, на плановой медкомиссии. Терапевт, ни с того ни с сего, выписал мне направление на электрокардиограмму. Увидев мой изумлённый взгляд, пояснил:
– Петрович! Мне твоё сердце не нравится. Ты лекарства хоть пил какие-нибудь?
– Нет! Ни за что! Единственное лекарство от всех болезней, которое я соглашусь принять, – морошка с мёдом и мятой.
– С ума сошёл? У меня подозрение на инфаркт.
– Нет никакого инфаркта! Чё ты несёшь?
– Слушай, когда тебе говорят! Принесёшь результаты, я тебе всё расскажу.

Ну, вот тогда и выяснилось, что я на самом деле перенёс инфаркт на ногах, и даже не заметил этого. Ну, была одно время одышка какая-то, и всё. Сердце у меня в жисть не болело. Даже не знаю, где оно находится-то.
В общем, в тот год мы с семьёй уехали на материк на всё лето. Месяц в Гурзуфе, месяц в Анапе. Затем к тёще на недельку, а потом ещё всю Прибалтику объехали. Таллин, Пярну, Юрмала, Паланга, Тракай. Почти полгода отдыха для меня невыносимы. На работу просто рвался, не дождаться было, когда снова под землю, к своим родным мужикам. Каждый вечер, ложась спать, закрывал глаза и видел сопки и реки, представлял, как друзья сейчас хариуса ловят, оленей, лосей добывают, запасаются дичью, грибами и ягодами на всю зиму.

Слава Богу, отдых когда-то заканчивается. Вернулись на Колыму в октябре, там снега по колено, мороз градусов десять. Такое счастье – вернуться домой. Вновь полетели смена за сменой, и ни разу двух одинаковых. Вот за что я люблю свою работу – так это за разнообразие. Каждый день прекрасен по-своему, и ни одна ситуация не повторяется дважды. Правда, случилось в ту осень сразу несколько горьких утрат.

Мой дружок, сосед по дому, глупо так погиб. Он был машинистом шахтного электровоза. Что такое с ним случилось? Ведь трассу он наизусть знал до сантиметра. А тут… Забыл он, что в одном месте около 50 метров нужно ехать, пригнувшись ниже приборного щитка, потому что кровля очень низкая, такелаж нависает в тридцати сантиметрах выше вагонеток. Вероятно, он обернулся и смотрел назад по ходу состава, когда поезд въехал на участок с низкой кровлей. В общем, затянуло его на вагонетки с углем, размололо в фарш. Своими глазами видел, как ребята из военизированной горноспасательной части сдали остановившийся поезд назад и собирали оставшиеся клочки окровавленной одежды, куски мяса и раздробленные кости.

Потом парень молодой подорвался, ещё одному выбило глаза и оторвало кисть правой руки. Как не задался с самого начала 1977 год, так он и закончился. И слава Богу, он закончился! Новый год. Настроение отличное. Впервые за много лет отмечали праздник не у нас, а сами пошли в гости, к моему лучшему другу Пете Васюкову. Его все зовут Петя-Федя, потому что он был – Пётр Фёдорович. Славно так погужбанили. А под утро возвращаемся с женой Нелькой домой, идём по спящему посёлку, вдруг вижу – в окне на втором этаже трёхэтажки, что у ресторана «Север», как-то странно ёлка мигает. Остановились. Смотрю, всё ярче светится. Ба! Да там же пожар!

Беру Нельку за плечи и говорю ей: «Беги быстро домой, звони, пожарку вызывай». Она «похрустела» в сторону дома, благо, до нашей трёхэтажки сто метров осталось, а сам бегом в подъезд. В дверь та заперта. Разбежался, плечом высадил дверь, обитую дерматином поверх ватного одеяла, а там… Белый дым стелется от потолка и почти до самого пола. Кричу: «Есть кто живой?» В ответ слышу детский плач на фоне усиливающегося гудения и треска. Стекло в оконной раме уже, слышу, лопнуло. Ну, думаю, сейчас начнётся. Тяга как дунет, всё огненным смерчем поглотит. Слышу с улицы отдалённый вой сирены на пожарной машине, но времени не остаётся уже. Скинул на кафельный пол пальто и шапку, лёг на пол и пополз.

Сквозняком дым немного вытянуло, на полу ещё можно дышать. В гостиной жар уже невыносимый, вижу, мальчишка сидит в углу и скулит, как щенок. Кинулся к нему на четвереньках, сгрёб в охапку и бегом в подъезд. Когда выбегал, заметил краем глаза, что на диване, позади стола, уставленного тарелками с недоеденными закусками, лежит мужчина. Тут соседи набежали, я им мальчонку спихнул, а сам назад, в пекло. Мужика за ноги схватил да как рвану его изо всех сил, вынес его, как куклу, за одну секунду.

Пожар потушили, пьяная мама мальчика вернулась с гулянки и долго выла и причитала, за что же так её Бог наказал. Мужика её увезли на «скорой», он крепко наглотался угарного газа и не приходил в сознание. А я отряхнул пальто, напялил старую кроличью шапку и отправился домой, к жене и детям.
На следующий день позвонил Петя-Федя и сообщил, что Генку-то я чудом спас. Врачи сказали, что ещё немного, и был бы труп.

– Что за Генка-то?
– Ты что, не видел, кого вытаскивал?
– Да там не до того было! Вообще ничего ни хрена не видно.
– Это Гена Козленко, взрывник, с тобой же работает!
– Ах, этот… Так меня ж мужики побьют на работе за то, что я это говно спас.
– Ха-а-а... Ха-а-а... Ха-а-а! – таким дьявольским хохотом умел смеяться один только Петя Васюков. – Это уж точно, Петрович! Готовь литр на проставу!
Дело в том, что этого Козленко все в бригаде недолюбливали. Крохобор он и рвач. Одни деньги на уме. Это выгодно, это невыгодно, там сэкономить можно, тут стырить. Одним словом, говно – оно и есть говно. Такие едут на север за «длинным рублём» и надолго обычно не задерживаются.
Не задержался и Козленко. Примерно через месяц он рассчитался с объединением «Северовостокуголь» и перед отъездом пришёл ко мне с бутылкой. Я усадил его напротив себя за столом на кухне, поставил тарелку со сливочным маслом, полбуханки белого адыгалахского хлеба и ополовиненную трёхлитровую банку с красной икрой. Выпили, зачерпнули по ложке икры, закусили. Наливаю по второй, а Гена вдруг заплакал. Смотрю и не понимаю, чего это он. Трезвый же вроде.

Вдруг произошло то, чего со мной не случалось ещё никогда в жизни. Взрослый мужик грохнулся на пол, подполз ко мне и стал пытаться схватить меня за колени. Я шарахаюсь от него, как от чумного, подумываю, как бы санитаров не пришлось вызывать, а тот как завоет по-бабьи:
– Пе-етро-о-ови-ич! Прости меня, окаянного! Сво-о-олочь ведь яа-а такаяа-а-а!!!
– Встань, придурок, сейчас мальчишки со школы вернутся, что подумают?
– Петрович, не встану, пока не скажешь, что простил меня!
– Да прощаю, прощаю, за что только!
– Это же я тогда! Яа-а-а! Сука я настоящаяа-а! Я ж, блин, завидовал, что именно тебе место завсклада досталось, а не мне. Я же инженер, политех закончил, а ты работяга. Но тебя – в начальники, а я – простой такелажник. Это я тебе неиспользованные патроны подкинул и ребятам из «шестёрки» стуканул.

Чувствую, у меня кровь от головы отхлынула. Кулаки сжал аж до хруста в суставах. Стою над этим ничтожеством и думаю, ка-ак садану сейчас по этому жирному затылку принесённой им же бутылкой. А тот не унимается, пытается целовать мне брюки. Бормочет, весь в слюнях и соплях. Чувства брезгливости, отвращения и жалости перемешались в моей душе, и решил я этого Козленко отправить куда подальше, пока не довёл до греха. Сказал, что прощаю, попросил беречь жену, сына и и пожелал успехов на новом месте, на шахте под Харьковом, куда он отправляется на днях.

Больше я ничего о Козленко никогда не слышал. Колымчане всегда поддерживают связь друг с другом, даже после отъезда на большую землю, но об этом типе никто и никогда ничего так и не узнал. Злобы у меня к нему давно не осталось, но вот вопрос о том, откуда берутся такие «экземпляры», не снят по сей день. Хочется верить, что сын у него вырос НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ.

Печоры, 29 мая 2013 г.

Читать другие рассказы:

https://zen.yandex.ru/media/kadykchanskiy/vse-baby-dury-5dd6135ed8a5147cefe99e4a