Саша Филипенко: Для меня книги Памука – знаковые тексты

Саша Филипенко - белорусский прозаик, лауреат «Русской премии»
Саша Филипенко - белорусский прозаик, лауреат «Русской премии»

Я всегда рассматривал книги как источники обогащения. Моя бабушка хранила свои сбережения в книгах: там несколько купюр, тут денежка. Поэтому я время от времени открывал очередную книгу исключительно для того, чтобы найти новую бабушкину заначку. Никак иначе меня книги не интересовали. Кроме того, я учился в лицее при консерватории, поэтому первые книги, которые читал, были музыкальные произведения, партитуры.

В том возрасте у меня в жизни было столько музыки, и музыкальная литература как предмет изучения, что она, вероятно, заменяла мне литературу художественную. Я, правда, категорически не читал. Отец перед сном ставил мне пластинки, часто это был Жванецкий, для того, чтобы я быстрее засыпал.

Были и сказки, конечно, куда ж без них, но вот они-то не отложились, а Жванецкий отложился. Читать я начал гораздо позже. На вступительном экзамене в консерваторию я сдал на «отлично» специальность, потом на экзамене по гармонии вдруг понял, что не хочу провести жизнь в яме оперного театра, сдал пустой лист, и был исключен.

Играл на виолончели и контрабасе. Собственно, и продолжаю играть, никуда это не делось. Тогда передо мной появился очевидный выбор – армия или поступить еще куда-нибудь. Поступил в Европейский гуманитарный университет в Минске, факультет культурологии и философии. Случайным образом написал вступительное сочинение на десятку по десятибалльной системе, подумал, что это ошибка, проверил, оказалось – правда, поступил. После первой лекции совершенно удивительного профессора Анатолия Арсеньевича Михайлова я отправился в библиотеку, и с тех пор оттуда не вылезал. Даже все влюбленности мои случались там, в библиотеке. Так я начал наверстывать все, что было не прочитано в школе.

Когда мой университет закрылся, я переехал в Питер, учился на филфаке и выбирал предметы исключительно по литературе.

Набоков – моя полная противоположность в том, как занимается этот человек языком. Для меня это, с одной стороны, травма, потому что я не понимаю, зачем заниматься такими фокусами с языком сейчас. С другой стороны, когда Набоков пишет «воздух бледнел», и мы понимаем, что наступает рассвет, то в этот момент все, я сдаюсь. Это как у Бродского: «зная мой статус, моя невеста пятый год за меня ни с места», ни один из присутствующих никогда не написал бы эти строки, потому что Бродский пишет против человеческой логики, мы не можем помыслить предложение «за меня ни с места», потому что нарушает хронотоп. А он пишет, и я понимаю и сдаюсь, я б так не смог. Набоков оказался в моем списке, потому что вызывает восхищение то, что человек может делать с языком, эти его упражнения.

Есть роман, который произвел сильнейшее впечатление, я думал, что он вообще изменит мою технику письма, – «Осень патриарха» Маркеса. Поразило его виртуозное умение постоянно наматывать предложения и метафоры. Они становятся движущей силой текста, который не задыхается как раз потому, что появляется постоянно какое-то новое прочтение одного и того же момента. Прочитал «Осень патриарха» и подумал, что я тоже так хочу. А потом подумал – это уже есть, уже создано, поэтому надо создавать что-то свое. Но потрясение было мощное, редкий случай: я прочел – и почти сразу начал читать заново. Ее можно читать по кругу, с любого места. Это первая книга, которая на меня произвела сильнейшее впечатление.

Вторая книга, которая произвела на меня сильнейшее впечатление, сейчас мне кажется, что это мощнейший роман XXI века, – «Благоволительницы» Джона Литтелла. В момент, когда дочитываешь его, становится, нет, не жаль автора, начинаешь ему сопереживать, потому что непонятно, куда после таких высот можно двигаться. Я жадно хватаю каждую его новую книгу, но понимаю, что такого впечатления уже не будет. «Благоволительницы» настолько на меня сильно повлияли, что возникло желание написать своих маленьких «Благоволительниц», поэтому я написал «Красный крест». Толчком, безусловно, был роман Литтелла.

Эта книга захватывает с первого предложения, от нее совершенно не оторваться. В ней есть один вымышленный персонаж – главный герой, а все люди, с которыми он разговаривает, – настоящие люди, которые действительно существовали. Это уже не только роман, это реконструкция жизни. Вернемся на шаг назад к Маркесу. У него нагромождение барочных метафор. А у Литтелла – реальность. У меня в «Красном кресте», когда главная героиня приезжает в Москву, она вместе с нянечками идет в газетный ларек и приобретает газеты, я этот момент реконструировал по фотографии. Позже, когда книга уже ушла в типографию, меня черт дернул проверить эту фотографию, и я обнаружил ошибку в датировке: те газеты, которые покупает героиня, в тот день не продавались. Я попросил срочно внести эти правки, и так было не раз, не два, издатели говорили – сколько ж можно?! И это в тонюсенькой книжечке, над которой я работал два года, перерыв тонны документов. Поэтому я могу оценить, какую работу проделал Литтелл ради своего кирпича огроменного, у меня это вызывает восторг, восхищение. Мне кажется, что это очень важный текст. Кроме того, этот текст не могут экранизировать до сих пор. Для меня это всегда важно, это комплимент для книги.

С Памуком (турецкий писатель Памук Орхан) случилась опять точная и рациональная история: открываю его «Стамбул – город воспоминаний», это была первая его книга, которую я открыл, и для меня это самая значимая его книга. А дальше происходит совершенно потрясающая история, потому что я дошел до половины, и у меня появилась возможность улететь в Стамбул и дочитывать ее там. И я в Стамбуле оказался не потому, что хотел оказаться в Турции или Стамбуле, у меня мыслей не было. А потому что Памук заставил меня туда поехать.

Мы отправились вместе с Машей, моей женой, в Стамбул дочитывать Памука. Это было что-то незабываемое: сидеть с видом на Босфор и читать Памука! В азиатскую часть Стамбула били молнии не такого цвета, как у нас. Мы привыкли к белым, серебристым, там они какие-то очень желтые. Оказавшись в Стамбуле, я вдруг понял, что Памук берет и перетягивает в книгу стамбульскую реальность. Мы вышли утром к бассейну, англичанин на английском читал Памука, а немец на немецком. А мы на русском. Мы спросили, что их привело в Стамбул, – Памук. Я был после этого в Стамбуле трижды, и это всегда для меня оставался город Памука, а потом уже Стамбул, Константинополь и все, что угодно из его огромной истории. Это, знаете, как вы приезжаете к другу, который вам показывает свой город… Так я открыл для себя Стамбул, точнее, открыл Памука, который открыл для меня Стамбул. Потом случился «Снег», его чудесный роман – это противостояние восточных традиций и Европы, которое, как мне казалось, не очень-то отличалось от того, что переживают белорусы. В Белоруссии тоже есть подобное противостояние – одна часть людей очень смотрит в сторону Польши, Европы, желает быть частью какой-то европейской традиции, а вторая – смотрит на Восток и хочет быть с «большим братом», жить в обнимку.

Для меня книги Памука – знаковые тексты. Как и Пруст. Сейчас постараюсь быть максимально корректным. Если сравнивать Толстого и Пруста, то Пруст, несомненно, ближе. «По направлению к Свану» – путешествие, которое совершается человеком вглубь себя. Когда я читаю о том, как Китти думает про мазурку, мне кажется, что Толстой движется горизонтально. В моем понимании можно было просто написать «Китти – дура», и все было бы ясно.

Почему мы восхищаемся Толстым в «Анне Карениной»? Анна приезжает, видит мужа и думает: «Господи, какие у него ужасные уши». И в этом невероятный психологизм, мы понимаем, что она уже влюблена во Вронского. По ушам понимаем, но… мне кажется, внимательный читатель уже страниц за сорок понимает, что она влюблена во Вронского, и эти уши там уже чуть-чуть ослиные, уже чуть-чуть торчат. Ну да ладно.

Теперь про Кутзее, но начну издалека. Есть книги для меня важные, которые поначалу кажутся проходными. Я прочитал ровный текст с ровной, минорной историей, никаких скачков, никакой аритмии не было, я не задыхался в процессе, читал и читал. И вроде книга не произвела сильного впечатления. Потом еду за рулем по делам, и вдруг книга возвращается вместе с главным героем, с какой-то мелочью, и я начинаю о ней думать. В этот момент, мне кажется, как раз происходит очень важная магия для литературы, та самая химическая реакция, которая вас не отпускает. Вот именно это у меня произошло с романом «В ожидании варваров». То же самое и в «Бесчестье» – банальная вроде история, миллион раз подобные истории уже описаны, у того же Набокова. А она к тебе возвращается и возвращается, ты думаешь и думаешь о ней.

У меня, одно из главных школьных потрясений, не «Альпийская баллада» Василя Быкова, а его рассказ «Желтый песочек» – заключенных везут на расстрел, ломается машина, и заключенные выходят и начинают толкать машину, изможденные, обреченные люди из последних сил напрягаются, чтобы помочь довезти себя до расстрела. Это был первый момент, когда мы задумались о каких-то очень сложных неоднозначных вещах. Тогда на меня, четырнадцатилетнего, он произвел сильнейшее впечатление. Нам же всегда рассказывают про войну как про «спорт» – постреляли, повоевали, и вот – победа, и как хорошо, теперь все довольны и счастливы! Сейчас мы видим наклейки на машинах «1941–1945. Можем повторить», люди как будто о соревнованиях говорят, будто собираются повторить победу в чемпионате мира по футболу. А Быков одним коротким рассказом тогда все перевернул – война иррациональна, это всегда ужас, трагедия, смерть. Это потрясение от Быкова и его взгляда на парадоксальность войны появится через много лет в моем романе «Бывший сын», когда главный герой-партизан рассказывает другую историю войны.

Сейчас много говорят о том, можно ли читать писателя, который кажется нам максимально неприятным человеком. Отталкиваясь от этого, мы можем провести параллель в современной русской литературе. Мне кажется, все, кто следит за литературой, догадались, о ком идет речь. Единственно тут о степени таланта говорить будет уж совсем некрасиво. Так что параллель проведем, а степень таланта сравнивать не стоит. В моем понимании Селин по таланту где-то несравнимо далеко впереди. Первое важнейшее, что делает Селин для французской литературы, – он просто меняет ее язык, начинает говорить голосом улицы. Во-вторых, он, как и Василь Быков, показывает иррациональность войны. Главный герой случайно отправляется на войну, просто как-то сидит в кафе, смотрит вокруг и думает: «А почему бы не пойти за этими марширующими кретинами на войну?». И идет. Да, Селин рассказывает о том, что война абсурдна, и показывает это, и вы соглашаетесь с этим. Но Селин идет дальше – потом он начинает показывать вам мирное время. И в этом, как мне кажется, гениальность Селина. Он вам показывает мирное время, о котором люди так мечтали, и мы понимаем, что оно гораздо более абсурдно, чем военное время, которое нам только что показали абсурдным. И мы понимаем, что в военном абсурдном времени больше логики. И это производит сильнейшее впечатление. От этого невозможно отказаться.

Я вообще влюбчивый парень, я во все влюбляюсь очень быстро, и мне все нравится. У Сэлинджера в рассказе «Рыбки-бананки» ярчайшая иллюстрация посттравматического синдрома всех солдат всех войн. Американцы говорят, что, не прочитав «Рыбку-бананку» Сэлинджера, невозможно смотреть знаменитый фильм «Таксист» с Де Ниро, так как нельзя понять, о чем он и что происходит с героем, почему он так странно с точки зрения нормального человека ведет себя. Хемингуэй – супер, когда я прочел «Прощай, оружие!», подумал: да, класс! Но это не то, что заставляет сердце биться сильнее. Вот Маркес – заставлял сердце стучать от восхищения! И Пруст, конечно! Во-первых, это чрезвычайно трогательная книга («По направлению к Свану»), особенно его взаимоотношения с бабушкой, для меня – особая тема. Главное мое впечатление, если мы на более серьезном уровне говорим, это такое… «глубоководное погружение» в сторону человека.

«Мысли о жизни: Воспоминания» Дмитрия Сергеевича Лихачёва, мне кажется, что эту книгу нужно было бы бесплатно раздавать в Петербурге всем. Не только, но в Северной столице, на родине Лихачёва, это особенно важно. Людям жизненно необходимо прочесть и вспомнить, что было каких-то семьдесят лет назад в судьбе этого человека. «Каждый день – подарок Бога, – писал он. – Мне нужно жить насущным днем, быть довольным тем, что я живу еще лишний день. И быть благодарным за каждый день. Поэтому не надо бояться ничего на свете. И еще – так как расстрел и в этот раз проводился для острастки, то, как я потом узнал: было расстреляно какое-то ровное число: не то триста, не то четыреста человек, вместе с последовавшими вскоре. Ясно, что вместо меня был “взят” кто-то другой. И жить надо мне за двоих. Чтобы перед тем, кого взяли за меня, не было стыдно!»

Друзья, если вам понравилось, не забудьте поставить лайк (палец вверх), это поможет увидеть статью большему количеству людей. Спасибо!