Зачем древних культурах изображали охоту?

20.04.2018

Микенский кинжал со сценой охоты (ок.1600 г. до н.э.)
Микенский кинжал со сценой охоты (ок.1600 г. до н.э.)

Заранее прошу прощения за схематичность повествования, тема очень широкая, и пока я просто набросаю контуры. Сцены охоты — это один из самых древних и часто встречающихся в доисторических культурах сюжетов. Наверное, большинство из вас помнит учебники по истории, главу про охотников и собирателей, иллюстрированную какой-нибудь сценой наскальной живописи со схематичными фигурками гонящихся за добычей людей с копьями. Обычное объяснение звучала примерно так: древние люди много охотились, а потому часто изображали сей увлекательный процесс.

Но мой взгляд на произведения древнейшего искусства изменился давно и бесповоротно в том числе после прочтения «Истории религий» Андрея Зубова, в которой он пытается реконструировать религиозные представления древнего человека (палеолит, неолит, мегалитическая религия). Не то чтобы я согласна абсолютно со всеми допущениями автора, но одна мысль кажется мне категорически верной: такие колоссальные по трудозатратам и эмоциональной наполненности действия, как строительство гигантских сооружений, запечатления чего-либо в виде петроглифов или коллективные «охоты» на опаснейших зверей, не совершаются просто «от нечего делать». Нет никакого рационального смысла в том, чтобы древним ирландцам строить колоссальные курганы Бруга-на-Бойне, египтянам свои Пирамиды, а жителям Чатал-Хююка городить где ни попадя буркании (бычьи рога).

Реконструкция сцены охоты из Чатал-Хююка
Реконструкция сцены охоты из Чатал-Хююка

Чем древнее общество, тем оно менее защищено и расслаблено, а силы его членов тратятся только на важное, ибо «зима близко», в смысле смерть во всех её проявлениях. Так вот, чаще всего, если мы видим в древних культурах что-то вопиюще иррациональное, значит оно было чрезвычайно важно для носителей, отражало какие-то глубокие религиозные представления, далекие от утилитарного «нашел-поймал-съел».

Зубов, например, говоря об неандертальском охотничьем культе сообщает, что памятники поклонения медведю того периода обнаружены на пространствах от испанских Пиренеев до нашего Кавказа. Питаться неандертальцы предпочитали безобидными копытными или грызунами, с помощью ловчих ям довольно безопасно могли ловить шерстистых носорогов и даже мамонтов, а вот отправиться же в глубину пещер на медвежью охоту их могли заставить иные, не связанные с пропитанием, но жизненно важные цели. Судя по тому, как обращались с останками убитых медведей, не культ медведя был следствием охоты, но охота на медведя была следствием культа.

Охота у минойцев и микенцев

Простите за долгую преамбулу, теперь по делу. В Крито-микенской культуре мы находим множество сцен охоты: на печатях, украшениях, погребальных ларнаках и фресковой живописи, и по-моему, смысл их явно не в том, чтобы просто запечатлеть «удаль молодецкую».

Ведь охота — это всегда некая проверка на удачу, на милость богов. Мне кажется, что, отправляясь на опасную охоту вместо того чтобы просто довольствоваться мясом домашних животных или вовсе растительной пищей, человек должен верить в некий высший смысл такого риска. Наверное, это не прямое равенство типа удача на охоте=боги мне сопутствуют, но осознание собственной смертности не может не привести к подобным умозаключениям. Для критян же самым опасным и потому самым ценным с этой точки зрения противником был, конечно, бык.

Кубок из Вафио в "Игре престолов"
Кубок из Вафио в "Игре престолов"

Например, на шкатулке из слоновой кости из Катсамбаса (1600-1450 гг. до н.э.) мы видим сцену охоты на быка в декорациях естественного природного ландшафта, но при этом один из охотников выполняет традиционный для тавромахии прыжок через быка. То есть сцена фиксирует как раз понимание сакрального смысла «пляски с быком» как священной охоты. Похожая сцена присутствует на упоминавшемся мной кубке из Вафио, который мы можем увидеть в руках Тириона Ланистера в «Игре престолов». У микенцев же бычья охота дополняется образом охоты на не менее грозного и величественного льва или дикого кабана, как на фреске из Тиринфа.

И второй важный момент, мне кажется возможным более четко вербализировать, обратившись опять же к египетской традиции. Наверное, многие видели "Охоту на птиц в зарослях папируса" из гробницы Небамона (1390 г. до н.э.). Давайте вспомним, что в гробницах (как и на минойских глинянных гробах-ларнаках) изображались сюжеты, которые должны были помочь душе усопшего проделать свой путь к бессмертию, а значит дело здесь не просто в охоте как факте земной жизни. В Египте образ предвечных болот Ахбит описывает мир в его досотворённом, неупорядоченном состоянии и именно отсюда будет восставать видимая форма творящего божества в образе солнца. Разлетающиеся кричащие птицы, пытающиеся избежать сетей охотника – это и отсылка к образу Великого Гоготуна, декларирующему торжество жизни и победу над смертью.

Справа – описанная выше египетская сцена, слева и на подложке – фрески из Акротири
Справа – описанная выше египетская сцена, слева и на подложке – фрески из Акротири

Но самое главное символическое значение этой сцены охоты — пленение сил хаоса, и дух умершего Небамона здесь как бы помогает солнечному божеству поддерживать космический миропорядок. Фреска с охотящейся на уток синей кошкой из Акротири мне лично кажется созвучной этому сюжету. Особенно в контексте значения синего цвета.

И последняя ремарка касательно охоты на сегодня — про Артемиду. Прообраз богини охоты мы видим в так называемой минойской «Владычице Зверей», одной из трех главнейших ипостасей великой богини, а в микенских табличках линейного письма Б уже есть вполне читаемая a-ti-mi-te, и она также, как мне кажется, намного сложнее и больше того упрощенного образа, что мы читаем в классической античной мифологии, о чем я непременно напишу позже.