Воспоминания Сергея Дмитриевича Шереметева о Константине Победоносцеве

26 June

Как теперь помню: шел я с князем Егором Васильевичем Оболенским через площадь между тремя кремлевскими соборами. Встречается нам сухощавая и бледная личность в очках. Дружески поздоровался с ним Егор Васильевич и представил меня. То был К.П. Победоносцев. Они были товарищами по училищу правоведения, и в то время Егор Васильевич говорил об нем как о выдающемся человеке…

К.П. Победоносцев. 1850-е гг.
К.П. Победоносцев. 1850-е гг.

Позднее в Петербурге бывал я у Победоносцева, когда он жил у Спаса Преображенья. Но он вскоре переменил квартиру и переселился в дом Финской церкви. Здесь бывал я у него очень часто, большею частию за советами по делам наследства. Я искал в нем совета и опоры и находил сочувствие, ласковый прием и участие, редко, впрочем, переходившее от слов к делу. Тем не менее я твердо верил в его авторитет и значение и понуждаемый обстоятельствами иногда заставлял его выходить из пассивного положения… Но действия Победоносцева и тогда были уклончивы. И в одном письме своем он выразился по этому поводу довольно характерно. «Я всегда тщательно избегал, – писал он, – высказываться в ту или другую сторону». В этих словах он высказался весь, но в то время я этим словам не придал должного значения. Его благонамеренные речи, его справедливое негодование на тогдашнее правительство, его близость к цесаревичу, его простота и несомненный ум – побуждали видеть в нем будущую опору престола. Остроумный, он способен был привлечь к себе, и я внимал его изречениям с благоговением и преклонялся пред ним. Его прошлое связано с путешествием покойного наследника, установившаяся репутация знаменитого юриста, ревность к церкви, меткость его выражений невольно привлекали… Среди общей расшатанности и равнодушия, в особенности к делам церковным, отрадно было остановиться на человеке, проникнутом чувством православия, и он являлся для многих желанным заместителем гр. Д.А. Толстого, управление которого Синодом грозило бедствиями…

К.П. Победоносцев. 1890-е гг.
К.П. Победоносцев. 1890-е гг.

Еще в прошлое царствование он призван был на пост обер-прокурора Св[ятейшего] синода. Почти накануне этого события мы обедали с ним в Малом Ярославце, не подозревая, что перед нами будущее величие. А.Н. Муравьев относился к нему сочувственно и высказывался о нем как о желанном обер-прокуроре. Он вел постоянную дружескую переписку с Екатериной Федоровной Тютчевой, и в лице его, казалось, торжествовало старое московское направление, совершенно чуждое петербургскому духу…

Помню, как к нему же обратились, когда нужен был законоучитель для брата, переехавшего на жительство к нам после смерти его матери. Победоносцев ответил, что, не решаясь сделать выбор, обратился за советом к Т.И. Филиппову, жившему в том же доме, этажом выше. Тогда еще Победоносцев не был обер-прокурором… Тогда я впервые узнал об имени Тертия, с которым, по-видимому, у Победоносцева была дружба. У него была твердая опора во дворце великой] княгини] Елены Павловны, и это нисколько не мешало его близости к цесаревичу, несмотря на несовместимость этих двух дворцов. Он появлялся во всех почетных и почтенных салонах того времени, начиная с Потемкиных, гр. Протасовой, гр. Блудовой, и проник даже, что было вовсе нелегко, и к моему отцу. Иногда появлялся он у нас в церкви, дружил с стариками и не прочь был ухаживать и за дамами.

У цесаревича он занимал исключительное положение. К нему открыто стремился кн. В.П. Мещерский, тогда еще допускаемый, и он был непременным членом его собраний… Это было восходящее светило того времени, и на него указывали как на будущую опору… Разговоры его с цесаревичем были непринужденны и занимательны. Он казался олицетворением правды и истинного патриотизма… Несколько странным показалось его участие в качестве сухопутного адмирала в деле добровольного флота, с этого времени начинается его сближение с Барановым. Помню бледную, выразительную фигуру моряка, нередко появлявшегося во дворце цесаревича с образцами каких-то ружей… Слащавый, но не без значительной аффектации, он всегда мне был подозрителен… Случайно узнал я о его дружбе с Победоносцевым. В дежурной комнате Царскосельского Александровского дворца случайно завел я с Победоносцевым разговор о Баранове. Не забуду удивления, когда на мои откровенные слова он ответил мне резким возражением, из которого я мог заключить, что Баранов занял прочное положение у Победоносцева… В первый раз он поразил меня неприятно… Я никогда не возобновлял этого разговора. В вечер 1 марта мы встретились в Аничкове и потом заехали к нему на Литейную. Как обер-прокурор он уже поселился в старом нарышкинском доме. Это «село Крови», как называл этот дом князь С.Н. Урусов… Я чувствовал потребность говорить с человеком, близким и преданным новому государю. Не могу сказать, чтобы я был удовлетворен этим разговором. Беспомощность видна была прежде всего во всей его фигуре, бессилие было слишком очевидно… Но как же поразил он меня, когда тут же 1 марта он заговорил о тех людях, кот[орые], по его мнению, могли бы спасти отечество… «Никого нет, – твердил он, – вижу только двоих…» – «Кого же?» – спросил я не без волнения. – «Графа Н.П. Игнатьева и Баранова!» – отвечал Победоносцев. Я ничего не ответил и скоро удалился.

Последовало назначение Баранова. За падением Лориса появился гр. Игнатьев… Я вспомнил тогда эти слова. Как же было не убедиться в силе и власти Победоносцева! Я готов был отказаться от своего прежнего авторитета, но случайное обстоятельство еще поддержало мои сомнения. Я не мог не сочувствовать неудаче знаменитого проекта Лориса. Негодование возбуждала во мне организация тайной охраны среди золотой молодежи под высшим руководительством Владимира Александровича. Меня коробил образ действий, злоупотребление царским именем, занос Владимира Шереметева, замашки так называемого «Бобби» Шувалова, увлечение большинства… Один А.В. Бобринский смотрел на дело здраво. Мы держались солидарно и были правы. Победоносцев не сочувствовал охране, и нельзя было не примкнуть к нему… Прошли дни гр. Игнатьева, что было хуже – «конституция» или «земский собор»? Министерство гр. Толстого восстановило равновесие. Победоносцев почувствовал неудачу. Еще ранее слетел Баранов.

Смерть Е.Ф. Тютчевой оборвала его сношения с обществом. Он уединился и заглох в своих министерских комнатах. Раздражительность и подозрительность стали развиваться в нем прогрессивно. Назначение Саблера совершенно его уединило. Вижу этого чиновника – камер-юнкера, состоящего при юбках Екатерины Михайловны скромного и смирного, в кабинете обер-прокурора. Видел я его и позднее – управляющим его канцелярией…

Я чувствовал, что приходится сжигать корабли, ненужность Победоносцева стала очевидною. Ряд мер – односторонне-раздражительных, несчастный выбор архиереев, бесцеремонное с ними обращение, равнодушие к преданиям старой Москвы и все то, что так ярко проявилось в управление Победоносцева, сказалось слишком ясно. Постепенно отдаляясь, я наконец прекратил с ним постоянную переписку… Теперь мы сохраняем приличные отношения, но уже и тени нет задушевности и искренности. Мрачный, узкий взгляд, бесплодность и бесконечное хныкание удовлетворить не могут, когда нужно действовать, а всякое действие основано на личности и на ревнивом оберегании своего слабеющего влияния. С грустью приходится сознавать, что Победоносцев вовсе не тот человек, каким он мне представлялся. Несомненное желание выказать свое преобладающее влияние; недоверие ко всему порядочному; покровительство всему ничтожному и пресмыкающемуся; постоянное вмешательство во все чужие дела; резкий, авторитетный и холодный голос; гонение несправедливое всего, что казалось ему самостоятельным; ревнивое отношение ко всем и ко всему, что по понятиям его может ему перечить; озлобление ввиду утраты прежнего доверия и влияния; равнодушие царской семьи; недоброжелательство большинства, усиливающее его собственное недоброжелательство; бессилие и бездушие, торжествующие свой апофеоз, – вот современный Победоносцев!

Старый друг давно бьет нас нестерпимо. Почтеннейший Егор Васильевич с грустью сознавал, что не тот он, каким был когда-то. Ряд бестактных выходок, резкий и неумолимый язык и мрачная вера его сродни фанатизму сектантов… Ему ли бороться с ними? Ему ли носить на своих плечах бремя несчастного церковного управления?.. И никогда еще так низок не был уровень наших церковных деятелей, как в правительство Победоносцева!

Портрет графа Сергея Дмитриевича Шереметева (1844 – 1918). 1887 г. Мари Казак Эристова (ур. Этлингер) М.В.
Портрет графа Сергея Дмитриевича Шереметева (1844 – 1918). 1887 г. Мари Казак Эристова (ур. Этлингер) М.В.

Здесь я должен остановиться. Мы опять пришли к современности, и говорить становится трудно. О себе скажу только, что не ожидал найти то, что нашел в этом человеке… Обиженный природою, он стремится возмещать недостающее, и это вполне психологическое явление. Свидетельство нравственное совместимо и даже объясняется свидетельством другим. И вот мне кажется, где разгадка этому странному человеку! А все же жаль, что человек, которому несомненно дано много, и талантами он не обижен, и знания, и опытности ему не занимать… Но государственного ума в нем нет и помину. Критик он блестящий, но не созидатель. Про него можно бы сказать то, что иногда говорили о России: «L’est une grande impuissance!»

1 апреля 1891 г. Санкт-Петербург