Мечтали супруги о квартире, а когда получили, отказались в пользу другой семьи

Она была голубой мечтой, предметом радостей и огорчений. Квартира! Чем только она ни была многие годы для супругов Афанасьевых. Молодыми их не назовешь, а за стариков обидятся, пожалуй. Николаю Дмитриевичу шестьдесят исполнилось, Зое Станиславовне — что-то около этого. Всего повидали, на все насмотрелись. И радостями, ясное дело, жизнь их не обходила и черных полос хоть отбавляй.
Она была голубой мечтой, предметом радостей и огорчений. Квартира! Чем только она ни была многие годы для супругов Афанасьевых. Молодыми их не назовешь, а за стариков обидятся, пожалуй. Николаю Дмитриевичу шестьдесят исполнилось, Зое Станиславовне — что-то около этого. Всего повидали, на все насмотрелись. И радостями, ясное дело, жизнь их не обходила и черных полос хоть отбавляй.

Особенно одна полоса. Ее, как ни старайся, из души не вырвешь. Днями-то забываешься, а вот по ночам... Война это, лихоманка, душу бередит. Ее они прошли, как говорится, почитай от звонка до звонка. Кольке-то, когда он на фронт добровольно подался, еще восемнадцати не было. А Зоя в сорок первом на почтамт определилась, пообвыкла, поняла что к чему и в конце сорок третьего тыловую связь на фронтовую сменила. Тогда с Николаем Афанасьевым и познакомилась: он уже к этому времени в разведчиках считался не последним. Ничего не скажешь, заметный парень был, красавец не красавец, но есть на что посмотреть. А смелости да решительности — хоть отбавляй. Ребята шутили: «Кольке за языком сходить, что до ветру сбегать». Глаза у него синие, озорные, бесенята в них прыгают, а встретит Зою, смутится, потупится, переминается с ноги на ногу. И заманила-таки, околдовала она его на всю жизнь.

Годы ручейком бегут. Но чем дальше война уходит в прошлое, тем чаще о себе напоминает. Зоя, та еще ничего, а вот сам — то суставы, когда-то в болотах заледеневшие, заноют, то грудь почнет теснить, то осколок под правой лопаткой проснется. И никакая медицина не впрок. Лежит ночью на кушетке Николай Дмитриевич, дышит ровно, вдруг закрутится, размечется, одеяло сбросит, то почнет слова чужие выкрикивать, то ругательства. Проснется потный весь, успокоиться до утра не может.

А вообще-то года Митричу и Зое пока как бы не в тягость, их активности молодым завидовать. Друзей-приятелей у Афанасьевых полным полно — и фронтовики, и бывшие сослуживцы, и многочисленные соседи, и родственники по десятому колену. Всех тянет, все в охотку идут. А почему? Да потому, что хозяин для всех — просто Митрич, а хозяйка — Зоя, и баста. В нелегкой жизненной круговерти, выпавшей на их долю, удалось им сохранить сердечность и отзывчивость, приветливость и сочувствие. Подчас Зоя и поворчать может, но по-доброму, без злости и большого раздражения.

В особо торжественных случаях хозяин одевает нарядный костюм, на котором темно-рубиновой эмалью переливаются две Красные Звезды за боевые дела, орден «Знак Почета» за успехи в кузнечном ремесле, сияют многочисленные медали и знаки.

— Зоя! — нарочно громко обращается он к жене. — Открой-ка холодильник, фронтовой паек, поди, залежался, и НЗ прихвати. Да побыстрее, побыстрее.

На столе появляются незамысловатые закуски — помидоры, квашеная капуста, ломоть сыру или колбасы, банка рыбных консервов, бутылка вина.

Митрич выпьет и рюмку, и другую, пригубит капелюшечку ради гостей и Зоя, и вскоре начинается негромкая беседа. Ведет ее хозяин:

Вот ты скажи, что такое пехота, к примеру? Ну? — И, не дожидаясь ответа, тут же поясняет: —Пехота — это когда сто верст протопаешь и еще охота. Во! Жара-то под сорок, а через плечо скатка да ПТР, как бревно, только железное. Это такое длинное ружье против танков. Понял?

Митрич незаметно пропустит еще рюмаху, неспеша закусит и снова продолжает:

Ну, а к слову сказать, разведка! Народ один к одному, отчаянный.

— Нам вот, — он позвенел медалями, — за отвагу. Понятно?

Вы-то чего знаете? Поесть, попить да поспать. От того и пузо прет к подбородку. А вот я на пузе-то пол-Европы проелозил, аж до самой Вены. Во! И по пыли, и по грязи, и по снегу, и по воде. И все на нем, на пузе. Хочешь, погляди, до сих пор сплошная мозоль, теперь до смерти не сойдет. Эх, вы-ы!

— Ну понесло, поехало! Я, я! — Зоя треплет мужа за седые кудри. — Не ты один, и другие воевали. Тебе еще радоваться надо — на своем железном пузе домой приполз, а другие головы оставили.

Такое заявление, что масло в огонь. Митрич наступает активно:

— Я это к чему? А к тому: фронтовик я или нет? Право имею или нет? Я хочу, чтобы у нас с тобой в избе светло и сухо было, балкончики-лоджии и прочее всякое, не как в этой халабуде. Жить-то осталось — фу, и нет нас. Мы же кровь за это проливали. А поэтому — имею я право или как?

Зоя хорошо знает, что пожар этот пора тушить, пока он не разбушевался до такой степени, когда с ним сладить надумаешься.

Ну, кто спорит, Коля, конечно имеешь, и любой это подтвердит. Плохо ли под старость жить в хорошей квартире? У нас ведь ребятишек нет, кто позаботится. Так давай не только языками чесать, а дело делать, а так все говорим только. Сходил бы в исполком, в военкомат, а, может, письмо депутату написать...

— А что? И схожу, и напишу. Право имею! Во!

Жилищный вопрос усилиями Митрича и Зоей поднимался, обсуждался, решался на разных уровнях. Жизнь Афанасьевых приобрела новое качество, наступил период ни с чем не сравнимых хлопот, хождений, телефонных звонков, встреч, томительного ожидания радостных перемен.

— О, мужики, проходите. — Митрич, как всегда, приветливо распахнул входную дверь, сразу после того, когда Дружок звонким лаем сообщил о пришельцах. Собачье чутье пса не подводило, и он безошибочно определял друзей хозяина, как говорится, за полверсты.

— Давай, давай, только поосторожнее, шишек-банок не набейте в потемках. У нас тут такое — закачаешься, как на товарной станции или в комиссионке. Полюбуйтесь, что дорогая половина натворила. Попробуй пойми бабу: курочка-то еще в гнезде, а она уже яйцами взялась торговать. — Митрич смущенно развел руками.

В комнате, темном коридорчике, холодной боковушке по углам и в проходах громоздились прикрытые простынями, бумажными плакатами разнокалиберные, в основном крупногабаритные, вещи. Митрич ловко лавировал между ними, сдергивал накидки, пояснял:

— Во! Кресла финские — сядешь, не встанешь. Журнальчики-газеточки будем почитывать. Шифоньер аж из Румынии — кунды-мунды повесим, чтобы не вывалились. А это? Сейчас прочитаю — прикроватная тумба. Видали, с тумбой будем спать. Подставка под телевизор. Это местного производства. В упаковке вон картонной валяются полки книжные разборные, чехословацкие. Полки есть, а книжек — кот Васька наплакал. Помню еще из детства, у нас в деревне жил мужичонка Платоша Пестун — не все дома у него были — так он почти каждое лето подойник железный покупал — думал, что корова сама на двор придет. Вот и моя чем-то похожа на Платошу этого. Ни коня, ни возу, а все деньги пораструсила. — Он призадумался, почесал затылок:

— А по мне так бы и не уезжать отсюда никуда. Каждый гвоздь на своем месте, любую половицу по скрипу различаю. А тишина! Где ее найдешь? За дверь шагнул — тут тебе кустики, цветочки, грядки. Столик под деревом. Летом красотища! Центр города, а уют, как в деревенском огороде. Инструмент мой опять же — слесарный, по электрической части, лопаты там разные, ломы, бруски деревянные, все тут обстроено, все под руками. Не последнее дело. А люди! Через одного — привет Митрич, — мое почтение. Так что по мне бы...

Да и другая сторона. Загонят куда-нибудь на окраину, в многоэтажку на самую верхотуру. Гляди оттуда, как с колокольни. Разве что с парашютом прыгать, вышел на балкон и вниз. Кто к тебе придет? Никто. Она все это, Зоя, шлея, вишь, под хвост попала, в оглобли без кнута не введешь.

Время шло. Дома в новых микрорайонах города росли, как грибы после дождя, но долгожданный ордер все еще оставался журавлем в небе. На этой почве у четы Афанасьевых все чаще страсти накалялись почти до кипения. Но всему есть конец. Казенной открыткой Митрича вызвали в райисполком, где заместитель председателя сообщил о том, что их семье выделяется однокомнатная квартира в доме по улице Крайняя, 13, что ордер можно получить через неделю, а в эти дни, если есть желание, съездить полюбоваться новым, западным жилым массивом, осмотреть свой двенадцатиэтажный дворец улучшенной планировки. На прощание он крепко пожал Митричу руку, полистал лежащие перед ним на столе бумаги, улыбнулся и сказал: «Дорогой Николай Дмитриевич! Устраивайтесь на новом месте плотно и надолго, живите счастливо, вы заслужили это. Перед фронтовиками мы все должники. Будьте здоровы». Хорошо сказал. По дороге домой Митрич аж прослезился. Он спешил, почти бежал, ноги сами несли его в нужную сторону, очень хотелось поскорее сообщить Зосе такую радостную для нее и долгожданную весть...

Однажды в воскресенье на одной из центральных улиц случайно встретились один из друзей-приятелей Афанасьевых и шустрый родственник Митрича по десятому колену.

— Привет! — радостно закричал родственник, размахивая свернутой в трубочку местной газетой. — Читал? Нет? Вот посмотри. — Он развернул помятые листки и ткнул пальцем в грязноватый крупный снимок. — Видал!

В окружении молодежи на снимке был запечатлен Митрич, подтянутый, веселый, при всех регалиях. В подписи сообщалось, что ветеран Великой Отечественной войны Н.Д. Афанасьев принял участие в уроке мужества, который состоялся на днях в техникуме советской торговли.

— Герой! Давно его не встречал?

— Давненько. Как уехали на свою Крайнюю, с тех пор, наверное. Как-то они там приживаются? Митричу-то, по правде сказать, этот переезд, что нож в горло. Здесь он был как рыба в воде.

— Так-то оно так, — согласился шустряк. — Ты ничего не слышал? Говорят, у них с переездом-то заковыка вышла. Так ли — нет — бог весть. Может, заскочим, здесь два шага...

Вот он, знакомый дворик, заросший лопухами, изрядна подзамусоренный отходами раскинувшейся вблизи строительной площадки. Дверь в квартиру Афанасьевых, еле проглядывающая из-за молодой крупнолистной поросли канадского ясеня, распахнута настежь. Не старая дверь, перекосившаяся, с многочисленными трещинами от много раз врезавшихся различных замков, а новая стандартно-казенная, желтеющая свежей олифой. В коридорчике под потолком белела лампа дневного света. Молодая женщина в спецовке, густо заляпанной красками размашисто-ловко орудовала малярной кистью.

— Хозяева дома?

Мастерица молча показала рукой на дверь, ведущую в жилую комнату. У правой стены, оклеенной веселенькими обоями, провалившись в глубокое мягкое кресло, угнездился Митрич, дремал у телевизора. «Известия», какая-то брошюра, а поверх всего небрежно лежали очки. В центре высокого потолка, отливавшего меловой белизной, красовался замысловатый трехламповый светильник. Мягкие шторы, разрисованные экзотическими заморскими фруктами, прикрывали оба окна. Старый сервант у левой стены выглядел помолодевшим, выставив за стеклами как бы напоказ красивый чайный сервиз, наборы фужеров, рюмок, тарелок.

Благолепие и уют привели гостей в явное замешательство. Они молчаливо переминались с ноги на ногу на домотканой дорожке, брошенной у порога на сверкающий краской пол и обнаружили свое присутствие лишь тогда, когда Митрич встал переключить программу телевизора.

— Мужики! Не ждал. Ну, молодцы! Вот порадовали! — Хозяин по-медвежьи тискал того и другого. — Давай проходи, проходи! Вы куда пришли! К Афанасьевым! Во! — Он выхватил из-под круглого стола низенькие табуретки, покрытые белой эмалью. — Мы тут, так сказать, шик-мадерн наводим. Модернизация, одним словом. Во!

— Мы-то думали вы на Крайней давно!

— Хо! Крайняя она и есть крайняя. — Он мельком глянул в окно. — Чу, сама идет!

Зоя Станиславовна, принаряженная, веселая, гостям обрадовалась; не найдя, куда поставить кошелку с покупками, шлепнула ее прямо на стол.

— Мы тут каторгу себе устроили. Считай, что месяц только и знаем краски, белила, растворители да замазки. Кто бы и хотел, так не зайдешь. Теперь почти что все. — Зоя кивнула на дверь. — Девка, вон, из ЖЭКа, коридор до ума доводит. Коля-то вам что к чему не рассказал? Я его с панталыку сбила. День ли, ночь, а в голове все одно крутится — что мы на этой Крайней потеряли? Так поверну, этак: старое-то, насиженное гнездо все теплее нового кажется, приветливее, хоть убей. Вся жизнь тут, в центре прошла, а теперь поезжай к черту на кулички. Не скажу, квартирка там неплохая: кухня большая, в комнате пол паркетный, светло, и остальное все, как быть следует. А вот как подумаю о насиженном-то месте, сердце кровью обольется. Тут тебе все — друзья, соседи, работа, магазины, палисадник под окошком — оторвикося.

— Что я говорил? — вмешался Митрич. — И я давно все об этом же, так из гужей лезла — как люди, как люди!

А ты помолчи, — отмахнулась от мужа Зоя, — дай людям высказаться. Тебя, конечно, отсюда только ядовитым дымом выкуришь. Я же ведь о лучшем думала. Новая-то квартира на восьмом этаже, знакомых нету, Дружок там от тоски издохнет, а Муська? Что их бросить, что ли? Тут еще ко всему у соседки с третьего этажа, у Таньки Семипаловой, муж умер, трое маленьких, как она с ними в одной комнате дальше жить будет? Побежала я в исполком, вот, говорю, наш ордер, перепишите на Семипаловых; они много годов на очереди, теперь ребятишки без отца остались, ну, а мы и так поживем. Пришла домой, вроде, как гора с плеч свалилась. Потом ремонтом занялись. Все честь по чести. Хозяин-то даже отопление в нежилую комнатушку провел. Мастер!

Она тепло и ласково глянула на Митрича.

— Во! Слыхали? Мастер! — Он приподнялся в глубоком кресле. — Без такого подмастерья, как ты, что бы я сделал? А вот соловья баснями кормить, гляжу, ты большая мастерица. Открывай-ка холодильник, фронтовой паек, поди, залежался и НЗ прихвати. Да побыстрее, побыстрее!