С твоим характером одному надо жить или старуху взять,- убеждал Трофима отец

Трофим Капустин искал свою жену. В глазах его — тревога и злость.
Трофим Капустин искал свою жену. В глазах его — тревога и злость.

Заместитель председателя колхоза, старый, седобородый Улькин, отбивал косы.

— Моя жена не проходила тут? — спросил Трофим, стараясь быть внешне спокойным.

Улькин опустил руку с молотком, разогнул спину и ответил неторопливо и обстоятельно, как всегда:

— Тому минуло, как думаю, с полчаса — пробежала она в правление.

Но в правлении, кроме юного счетовода, никого не было. Высокий чернявый Трофим нетерпеливо спросил:

— Катерина здесь была?

— Была твоя Катерина, — ответил счетовод, не поднимая головы от бумаг.

— Куда ушла?

— В поле...

— С кем?

— С председателем...

У Трофима перехватило дыхание.

— Зачем?

— Посмотреть рожь...

Трофим хотел еще что-то спросить, но язык его онемел. Весь в испарине, он быстро спустился с лестницы. Торопливо закурил папиросу и сжег ее в две затяжки... «Увидят — смеяться будут, скажут: Трофим за женой следит, нехорошо», — удерживал он себя, но, вопреки этому, очутился в поле.

Часто останавливаясь, он, и без того высокий, вытягивал шею и оглядывал окрестность. Было тепло и тихо. Нигде никого не видно. Это еще больше усилило подозрение Трофима. «Скрылись»,— думал он.

Трофим был старше своей жены и давно подозревал ее в измене.

Сегодняшняя прогулка Катерины с председателем колхоза, тридцатилетним ладным мужчиной, окончательно взбесила Трофима.

Катерина, русоволосая, крепкая женщина, с высокой девической грудью, любила жизнь и людей, была бодра и весела. Ее глаза по-молодому блестели, вечно радуясь чему-то и любопытствуя.

Но эти достоинства жены и были для Трофима источником вечных тревог. Замкнутый, подозрительный, он не понимал характера Катерины. Ее близость, дружбу к людям считал легкомыслием.

Не найдя жены в поле, Трофим пошел к реке. Там, в шалаше рыболовецкой артели колхоза, жил его отец, сушил и стерег сети. В минуты отчаяния и ссор с женой Трофим всегда уходил к нему в поисках утешения и защиты.

Федор Капустин встретил сына сочувственно:

— Пришел — отцово счастье!..

Трофим знал, на какое «счастье» намекал отец.

...Когда-то, лет тридцать пять назад, Федору Капустину сказали, что его жена «слюбилась» с пастухом. Он крепко поучил ее. Жена стерпела и покорилась. Жизнь пошла прежним порядком. Пастуха давным-давно не было: он сам, боясь тяжелой руки Федора, в то же лето взял расчет и ушел; в деревне все забыли об этом. Не забыл только Федор. Он не мог простить жене... Через полтора десятка лет после этой истории, когда Федору было уже под пятьдесят, он развелся с женой. С тех пор старуха жила у дочери. Жилось ей неплохо, она была довольна и дочерью и зятем, но ей не давала покоя мысль о старике. Его одинокая, неуспокоенная старость постоянно мучила ее. Она несколько раз предлагала ему скоротать вместе остаток жизни, но старик только отмахивался:

— Отступись...

И старуха «отступилась»: она уже ничем больше не напоминала ему о себе.

Горел костер, над ним покачивался котелок, в которой варилась пахучая похлебка из свежей рыбы. Старик, помешивая ложкой в котелке, часто взглядывал на сына, развалившегося на лужайке, и повторял скорбно и протяжно:

— Мы, Капустины, на жен незадачливые...

И вдруг громко и строго крикнул:

— Сколько раз я тебе говорил, Трошка, разведись ты с ней... Глядеть на тебя тошно!.. С твоим характером одному надо жить или старуху взять...— В голосе старика чувствовалось глубокое и горькое страдание.

Катерина заходила к председателю посоветоваться. Лучшая рожь на одном из участков ее бригады не выстояла, полегла после вчерашнего ливня. Она предложила сжать этот участок вручную.

Решили сходить и посмотреть.

Недавно стоявшая нерушимой стеной, жирная, высокая рожь лежала курчавым белесо-сизым ковром.

— Готовь серпы, — сказал председатель.

Потом, осмотрев другие участки бригады, они вернулись в деревню и у дома правления разошлись в разные стороны.

Катерина завернула в ясли — проведать ребенка. Ясли работали круглые сутки, ребят отдавали домой только раз в неделю. Катерина встала на чурбак у открытого окна, как это делали все матери. Ребята сидели за низенькими столами, ужинали.

— Вовка! — крикнула она своему двухлетнему сыну. Малыш посмотрел на нее, засмеялся, стукнул ложкой о край стола и принялся опять за еду.

Дома она поставила самовар, прибралась в избе. Муж все еще не приходил. Она пошла кликнуть его домой. В деревне не нашла. Девушки, возвращавшиеся с купания, сказали, что он сидит на реке. Не доходя до реки, она крикнула с угора:

— Троша-а!.. Э-эй!..

И поманила рукой:

— Чай пить!

Трофим глянул в ее сторону и опять улегся. Катерине показалось, что он не узнал ее. Она подошла ближе и, набрав полную грудь воздуха, крикнула громче:

— Троша-а, чай п-ить! — Ее сильный грудной голос разносился по реке. И с той и с другой стороны доносились крики и визги купающихся. Хорошо бы теперь скинуть с себя одежду и бултыхнуться в прохладную легкую и звонкую воду... Но муж непременно насупится и заворчит: «Что ты, девчонка, что ли, или хочется показать тебе свою наготу?»

«Ох, и тяжелый человек!» — со вздохом подумала Катерина.

Трофим, наконец, поднялся и зашагал вверх по тропе. Жена подождала его немного, повернулась и тихо пошла к дому.

Он тихо шел за Катериной, не отрывая глаз от ее фигуры. Катерина, загорелая, тугая, шла, слегка склонив голову набок.

Трофим дышал тяжело, кровь бросалась ему в голову, он шел, оступаясь. Теперь он больше не сомневался в том, что ее ласкал другой: у нее была такая усталая и успокоенная походка. К тому же Катерина что-то больно внимательна сегодня: даже к реке вышла, позвала пить чай.

На улице, догнав жену, Трофим пошел рядом с ней. Сердце его гулко стучало. Катерина не замечала этого. Она мысленно бранила себя за то, что постеснялась выкупаться. В конце концов это малодушие. Колхозница, да еще не рядовая, а бригадир, так боится мужа. Не надо уступать ему и бояться его сумасбродных подозрений.

Дома она быстро собрала на стол и ласково заговорила:

— Ну, давай пить чай и спать, спать... Я спать хочу. Завтра покос. В моей бригаде уборка сена с двенадцати га... День бы только выдался жаркий. А после вчерашнего ливня у меня рожь на одном участке совсем полегла. Лежит как постель. Готовь, говорю, председатель, на этот участок серпы, жнейка его не возьмет.

«Хитрая, лукавая, — думает Трофим, — заметила, что я догадался, и теперь заметает следы, умасливает... Не зря такая ласковая... Не-ет! Я не дурак... Меня не проведешь...»

— А председатель на меня: «Не может того быть, ты против машин, у тебя противомашинное настроение»,— продолжала Катерина. — Вот чудак. Идем, говорю, погляди.

«И как ведь складно все уложит — не подкопаешься,— злобно говорит себе Трофим, — вывернется, изобразит себя невинной овечкой».

— Чего же ты не садишься за стол? — удивилась Катерина.

— Не хочу я твоего чаю! — зло брякнул Трофим.

— Почему? — вспыхнула Катерина.

— А потому... Поди позови своего дружка, с ним в аппетит попьешь.

— Какого дружка?

— Любого... У тебя их немало... Ну, хоть того, с которым сегодня ходила в поле...

Катерина вздрогнула. Внезапный гнев сдавил ее дыхание, слезы возмущения заструились из глаз. Боль незаслуженного оскорбления сжимала сердце.

— Ты с ума сошел! — гневно крикнула она мужу.— Я ж тебе сказала, что мы ходили по делу!..

— Так вот я и поверил. Ты наговоришь — только уши развешивай. — И на Катерину полился поток бранных слов.

Она возмутилась. Слезы высохли, взор ее загорелся ненавистью.

— Все? — срывающимся голосом спросила Катерина, выслушав до конца. — Чем жить так, давай лучше разведемся... Тебе все чаще и чаще лезет в голову дурь... Довольно! Надоело! Измучилась я с тобой. Одной мне будет спокойнее. Стану жить одна, буду еще больше работать... И жилье себе найду, и проживу без печали.

Трофима трясло. Он стоял, упираясь вытянутой рукой о стену. Глаза его помутнели и запали в глазницах.

— Жизни мне нет, ты меня всюду преследуешь своими подозрениями, — запальчиво говорила Катерина.— Не могу больше терпеть... Хватит! Не боюсь я тебя... Уйду! Одна стану жить.

— Да тебя, дьявола, разве чем испугаешь, — еще больше вспылил Трофим. Он предполагал, что возьмет верх, укротит «прыть» жены, и вот вдруг он теряет не только власть над ней, но и ее.

Катерина выпрямилась и шагнула к порогу, с намерением сейчас же уйти. Трофим оторвал руку от стены и ударил ее изо всей силы ниже затылка, под прическу. Жена упала, перебирая руками воздух, стараясь ухватиться за что-нибудь, стала подниматься. Муж свалил ее на пол...

Придя в себя, он оставил жену и ушел опять к отцу на реку.

Старик сидел у шалаша на чурбане, доедал похлебку, жадно облизывая ложку.

Федор хмуро посмотрел на сына, и смутная тревога легла ему на сердце: «Какой-то шальной... Зачем он пришел опять сюда?»

Трофим стоял перед ним, заложив руки за поясной ремень. Взгляд его был мрачен, лицо бледно. Старик бросил ложку в котелок, отставил его в сторону:

— Трошка, что ты наделал? Говори!

Сын посмотрел на свои руки и спрятал за спину, как бы стыдясь их.

Дед Федор с несвойственной ему легкостью поднялся с чурбана.

— Что с ней?

Трофим молчаливо переступил с ноги на ногу.

— Я почем знаю, — глухо, как в забытьи, проговорил наконец он.

Старик подошел к нему вплотную, тряхнул за плечо:

— Говори правду!

Резким движением плеча Трофим отбросил его руку.

— Ух ты, зверь! — с ожесточением сказал отец.

Он убрал в шалаш котелок, взял палку и, сутулясь, побрел к деревне.

— Весь в меня, — бормотал он по дороге, — я, бывало, такой же вот был — мучитель.

Стоны Катерины привлекли внимание соседей. Колхозники тотчас же снарядили подводу и отправили ее в больницу, которая находилась в двух километрах от деревни, на окраине села.

Поодиночке и группами заходили к ней колхозницы, приносили гостинцы, сообщали новости и наказывали: — Выздоравливай!

Васильковые глаза ее поблекли, на щеках вместо румянца появился лиловый оттенок. Пересиливая себя, она старалась держаться бодро, обо всем расспрашивала, внимательно выслушивала новости, то и дело спрашивала:

— Ну, как там сынок мой?

— Здоровый. Расте-е-т...

С бодрящей задушевной строгостью колхозницы говорили на прощанье:

— Смотри, Катя, не подкачай... Мы ждем тебя!

— Вовку принесите!

— Да ты не беспокойся, ему хорошо! Мы следим...

— Принесите его! Я хоть гляну на своего Вовку.

Заведующая яслями принесла мальчика. Катерина целовала его, говорила с ним, и тогда голос ее напоминал голубиное воркование, а лицо дышало прежней живостью и очарованием.

Трофим теперь, вероятно, раскаивается и вот-вот явится с повинной — будет просить ее о том, чтобы опять жить вместе. Но она не изменит своего решения. Она будет жить одна.

И Трофим действительно вскоре явился. Катерина видела в окно, как он утром, низко опустив голову, несмело прошел в приемную.

Узнав у врача о ее состоянии, он вышел из приемной и тяжело опустился на скамейку. Потом подошел к окну, и Катерина первый раз увидела седину в его взлохмаченных волосах. Ее отзывчивое сердце дрогнуло от жалости.

— Что, дурной, вспылил сдуру, а теперь сам мучаешься,— прерывисто дыша, тихо сказала она ему.

— Мучаюсь, Катя, места себе не нахожу, — глухо заговорил Трофим. — Страшно мне, Катя! И людей стыдно... Стороной их обхожу... Не говорю ни с кем.. Ах, беда! Как же это я на тебя руку поднял?.. Да так-то... Что же нам делать теперь?

— Об этом раньше надо было думать, Трофим,— с трудом проговорила Катерина. — Теперь уже поздно.

— Разве я не думал! — горько воскликнул Трофим.— Я только и жил думой о тебе... А тут кинулось подозрение, и все помрачилось у меня в голове... И теперь не знаю, как это произошло, будто не я был тогда... И как же я теперь? Ума не приложу. Мне ведь без тебя жизнь не в жизнь...

Катерина покачнулась в изнеможении. К ней подоспела сиделка, уложила в кровать, велела Трофиму уйти и закрыла окно.

Один раз под окном палаты показался дядя Федор.

— Катерина... Катеринушка! — осторожно покликал он. — Выглянь!

Катерина приподнялась на койке, которая стояла у окна, увидела свекра и слабо улыбнулась.

Старик увидел бледное, безжизненное лицо снохи, и сердце его дрогнуло. «Ах, зверь проклятый, — злобно подумал он о Трофиме.

Дед почувствовал себя кругом виноватым и заговорил дребезжащим голосом, с подчеркнутой ноткой ласковости:

Здорово, Катеринушка! Пришел проведать тебя. На сердце у меня неспокойно: тебя больно жалко. Хорошая ты у нас. — Старик невольно всхлипнул, смахнув рукавом слезу и овладев собой, он вновь заговорил, опираясь обеими руками на палку. — А на Трошку у меня то жалость, то злость разгорится. Нескладный он, мутный... И сам я кругом виноват и так собой недоволен, что в глаза глядеть людям стыдно на старости лет. Как и Трошка, нехорош я был с женой-то... Заговорится она, бывало, у соседки, а мне уже думается: куда это она пропала, не к чужому ли мужику ушла? Выбегу из избы и по задворкам пущусь, зыркаю глазами по всем углам и закоулкам; мерещилось, что мне все худа желают, обманывают, на смех поднять хотят. Вот и Трошка, как я погляжу, весь в меня. Передалось ему плохое, а хорошее, что есть во мне, не перешло. Жизнь теперь другая, а душа-то ведь та же... Все теперь смешалось у него на сердце, он и мечется, как припадочный, не знает, куда девать себя. В милицию, говорят, ходил просил заарестовать себя, но там прошение его оставили без последствия. Что ему теперь делать, куда деваться? Такой жены ему больше не сыскать, веки вечные тебя жалеть будет. Ах, дуралей с бородой, ах, зверюга...

Старик долго еще говорил, ахал и охал, но Катерина обессилела и опустила голову на подушку. Когда же она вновь выглянула в окно, сгорбленная фигура деда Федора виднелась уже далеко в поле. Через луга он уходил к реке.

Посетил Катерину и Улькин, заместитель председателя. Он посмотрел на Катерину широко открытыми глазами, пристально и озабоченно. У старика сжалось сердце, и, чтобы оживить ее, он заговорил бодро:

— Поправляйся! Вот жнитво на этих днях начнем! Озимое на твоем бригадном поле подходит к восковой спелости. Так что твоя бригада начнет уборку первой.

Катерина отвернулась, чтобы скрыть слезы. Улькин никак этого не ожидал. «Ну, если так, то, стало быть, жди худа», — подумал он, пожал ее влажную безжизненную руку и вышел тихо, бесшумно. Через неделю Катерины не стало.

По широкой пыльной дороге от деревни, в которой родилась, выросла и жила Катерина, к селу Краснопееву тянулась длинная процессия. По краям дороги шуршали рожь и пшеница. Обширное, холеное поле Катерининой бригады доспевало первым.

Дед Федор тащился в конце — еще более сутулый и постаревший. Он шел, уронив голову, не смея смотреть людям в глаза от стыда и боли. Большую долю вины он принимал на себя, сознавая, что его недоверие и неуважение к женщине передалось сыну.

Заведующая яслями несла на руках Вовку. Малыша все интересовало и удивляло. Он ничего не понимал в происшедшем, этот маленький веселый человек. Уходящая туча раскатисто прогремела вдали. Ребенок поднял вверх пухленький пальчик, и в глазенках его блеснуло что-то суровое:

— Гом... Го-ом!..

Председатель колхоза сказал несколько слов о том, что в душе некоторых колхозников все еще живет собственник, который считает женщину своей вещью. Он вскинул руку. — Вот солнышко всегда светит, оно всегда сияет... Так и Катерина, она никогда не хмурилась, она жила светло, любила нашу новую жизнь. У Катерины была приветливая, ласковая, большая душа. А в душе Трофима копошились старые, грязные чувства. Он понесет заслуженное наказание, но Катерины уже не вернешь... Мы никогда не забудем тебя, воспитаем твоего сына, вырастим и отдадим в науку. Мы научим его всю жизнь хранить светлую память о своей матери.

— Ненаглядная ты наша Катеринушка, — причитали старые колхозницы.

Где-то недалеко раздался сиплый, клохчущий плач. Все оглянулись. Прислонившись к старой березе, горько рыдал дед Федор, отец Трофима.