Кто и за что хвалил Солженицына?

Русская, государственно и национально мыслящая элита раскололась на два лагеря по отношению к нобелевскому лауреату… Избранные российские писатели громогласно величали Александра Солженицына, словно литературного небожителя и спасителя России. Корней Чуковский назвал повесть «Один день Ивана Денисовича» «литературным чудом»: «С этим рассказом в литературу вошёл очень сильный, оригинальный и зрелый писатель»; «чудесное изображение лагерной жизни при Сталине». Анна Ахматова высоко оценила «Матрёнин двор», отметив символику произведения: «Это пострашнее «Ивана Денисовича»… Там можно всё на культ личности спихнуть, а тут… Ведь это у него не Матрёна, а вся русская деревня под паровоз попала и вдребезги…»

Валентин Распутин истово проповедовал, что Солженицын «…и в литературе, и в общественной жизни… одна из самых могучих фигур за всю историю России, (…) великий нравственник, справедливец, талант. (…) Солженицын — избранник российского неба и российской земли. Его голос раздался для жаждущих правды как гром среди ясного неба. Великий изгнанник. Пророк».

В беседе, записанной мной вначале девяностых годов и напечатанной в журнале «Сибирь», Валентин Распутин сказал: Достоевский и Солженицын «совер­шенно самостоятельные фигуры,великие личности — тот и другой. Достоевский — житель духовного мира, заглядывающий в матери­альный; Солженицын — матери­ального, знающий духовный. Достоевский был послед­нийписатель дореволю­ционной России, кто знал пути ее спасения, во весь голосговорил о них, но и предвидел, что спасением своим она не воспользуется.Солженицын стал пер­вым писателем такого масштаба, кто оболва­ненную Россиюпривел на место ее трагическо­го выбора и показал, как и почему, благодарякаким бесовским силам она изменила самой себе. (…) Оба — как верстовые столбы на мученическом пути России. Еще молчало почти все, отводя душу в анекдотах, но нашелся человек и сказал всю горькую правду. Мы говорим, что правда прорастает из-под любого камня — точно так же поднялся Солженицын. Он поднялся первым, потом легче было разгибать спи­ну другим. Для этого нужно бы­ло иметь и мужество, и талант. А еще важно было сберечь и пре­умножить талант за проклятые годы лагерей. едь Солженицын начинал писать в молодости, за­тем фронт — там не до рукописей; затем тюрьма и лагеря, где тоже не отводили кабинета для само­образования и полезного чтения. И все-таки человек настолько ог­ромной силы воли, настолько мо­гучего духа, что продолжал рабо­тать и в этих условиях. И когда вышла повесть «Один день Ивана Денисовича» — это было как по­трясение. оистину: охота пуще неволи. Затем «Матренин двор», «Раковый корпус»... А два послед­них года для читателей России и вовсе проходят под знаком Сол­женицына, и если бы наше лю­безное Отечество, как во времена Достоевского, захотело внять уро­кам нашего великого современни­ка, на многое бы у нее открылись глаза и по-другому смотрела бы она на происходящее…»

Солженицына и Распутина связывала дружба до смертного одра; оба почитали друг друга за великих писателей земли русской; и Александр Исаевич толковал, заведя речь о корневом русском языке: «…Распутин — один из самых крупных русских писателей... Я в течение сорока с лишним лет, и особенно в последние десять, работал над составлением словаря русского языка. Речь идет о словах из чистого образного русского языка, который мы потеряли. Мы сейчас, как нерусские, мы говорим на каком-то жаргоне, перемешанном с английскими словами, которые многие не понимают — всякие ваучеры, дилеры... И в последние годы я решил обогатить свой словарь примерами из классиков и современных писателей. С классиками проблем не было, а вот из ныне здравствующих писателей настоящую русскую речь я обнаружил у Распутина, Астафьева и Белова. Другие, вроде, как и нерусские писатели. У других я не нашел слов, которые захотелось бы занести в словарь…»

Виктор Астафьев писал критику Александру Макарову: «Сегодня прочёл Солженицына в «Новом мире». Потрясён. Радуюсь. За литературу нашу радуюсь, за народ наш талантливый и терпеливый». Солженицын – писатель, «которому и без того выпала доля мученика в жизни и в литературе…». После встречи с Солженицыным летом 1994 года Астафьев признавался в письме Валентину Курбатову: «...беседа полноправная, с полуслова понимали друг друга, разночтений не было великий муж Александр Исаевич, великий! С ним общаться нелегко, ответственно, но интересно и, надеюсь, взаимообогащающе».

Славили страдальца и другие известные писатели, мыслители…

Владимир Солоухин: «Солженицын — сын российской культуры, сын Отечества и народа, борец и рыцарь без страха и упрека, достойнейший человек…»

Игорь Шафаревич: «Как писатель, мыслитель, человек Солженицын ближе к Илариону Киевскому, Нестору или Аввакуму, чем к каким-нибудь (!) поздним стилистам (!) — к Чехову или Бунину…»

Владимир Крупин: «Я как писатель обязан очень многим, если не всем, Александру Исаевичу. Страдания, которые перенес Александр Исаевич, возвышают его над всеми нами».

Леонид Бородин: «Солженицын явился той опорой, которая была нам так нужна. «Архипелаг» — это реабилитация моей жизни [посвященной борьбе против советской власти]. В лагерях мы считали Солженицына нашим представителем на воле».

Продолжение следует

Tags: ОчеркProject: MolokoAuthor: Байбородин А.

Книга "Мы всё ещё русские" здесь