Plusquam perfekt

Рассказ
Рассказ

Если бы тем февральским вьюжным вечером кто-то из друзей проходил по улице Бернардинцев мимо кафе (безымянное, за аркой, с облупленными стенами средневековой постройки), то в незанавешенное окно он мог бы увидеть меня, зайти и отвлечь от печальных мыслей. Я сидел с зажженной свечкой, так что, несмотря на метель, виден был с улицы, хотя, пожалуй, и не хотел быть увиденным. Свет свечи в золотое окрашивал скатерть и багровым отражался в рюмке с бенедиктином. Но никого не предвещалось в тот вечер. Да я и не ждал.

В кафе долго не зажигали огней, сумерничали, и потому мне в окно хорошо была видна противоположная стена улицы, близкая настолько, что рукой дотянуться, крутящиеся в воздухе струи снега, тени редких прохожих. Время от времени со скрипом, похожим на скрип полозьев, открывалась дверь и в кафе входил, а казалось,  вплывал очередной посетитель. Потом он таял, куда-то девался, видимо, молча усаживался в темноте. Беззвучно, дымком из трубки, меж столов крутилась официантка.

Всё как всегда – тихо и скучно, и вдруг дверь снова заскрипела, всполошились и зашумели взлетевшие занавески, что-то замерцало, зафосфоресцировало, будто в помещение влетел комок ветра или оторвавшийся хвост метели. Повеяло холодом. Я на ощупь глотнул бенедиктина, не почувствовав на этот раз никакого вкуса. Тут зажгли освещение и за соседним столиком оказалась новая посетительница. Она смотрела на меня весёлыми синими глазами. Поначалу я ничего не видел кроме синевы, лишь спустя какое-то время сияние отпустило и стало проявляться всё остальное. Ещё не отошедшая от морозца, не оттаявшая от запорошивших её снежинок, девушка вся радужно искрилась, переливалась, слепила улыбкой. И вдруг без лишних слов, словно повинуясь, перепорхнула за мой столик.

- Вы меня ждали, я не ошиблась? – сказала она, смеясь. – Меня зовут Дангуоле. Да мы с вами знакомы.

Она назвала меня по имени. Где, как, когда могли мы встречаться? Как честный человек, я предложил выпить, но она отказалась:

- Я с машиной.

Загадок прибавилось: автомобилесс среди нас уж точно тогда не водилось. Пальцы её рук – длинные, сильные! - в разговоре, в такт мелодиям голоса, грациозно музицировали, перебирая на столе воображаемые фортепьянные клавиши. Да, да, сказала Дангуоле, о да, она немного играет, любит Шумана (запомнил: именно Шумана, а не Шуберта, не Шопена) и мне – да, возможно, сегодня же, зачем откладывать, представится случай послушать её игру. Где же? А у неё дома, за старинным роялем. Пояснения сопровождались весёлыми нежными взорами. Прекрасный предстоял вечер!  

Да, но прежде, сказала она, мы непременно должны побывать у некой мельницы, древней, заброшенной, она за городом, у реки. Черти там водятся! Что такое, зачем? А сегодня, именно, дата такая, непременно, на том зачарованном месте, ей нужно, душа рвётся, проверить свои чувства к одному человеку. Всё ещё любит она его или уже нет? Вот в чём вопрос. Что ж, едем, хоть и нелепо! На мельнице же, кроме чертей, обретаются ещё бездомные псы, давно их не навещали. Отощали бедняги! Здесь, в кафе, возьмём для них котлет и хлеба. И уж после поездки, скорей бы, будет ждать нас светлица, свечи, рояль. Звучать будет Шуман... всю вьюжную ночь!

Мы вышли, нет, выбежали, в тёмном гардеробе быстро поцеловались, крепко сцепились руками, на соседней улице, под снегом, отыскалась машина. И вот полетели из города большими кругами улиц, площадей, сквозь метель, мимо призраков сосен, с бегущими вслед привидениями соборов, дворцов, парков. За рулём Дангуоле то пела, то смеялась, то звала на помощь святых, то подставляла губы под бессчётные поцелуи, то, всхлипывая, бормотала стихи.

Пролетели посады, расступился, мелькая, лес, запрыгали сквозь белую муть огни хуторов. Наконец мы уткнулись в берег тёмной, живой, дышащей паром реки. Вот и убелённые развалины - останки священной той мельницы. При виде их Дангуоле вскрикнула, побежала, как полоумная, упала в снег, стала кататься и бить ногами. Но когда я склонился над нею, оттолкнула, вскочила и вновь закружилась. «Всё было здесь! – громко шептала она. – Вот здесь! На этом месте! Деревья цвели тогда. Май! Старые яблони! Это они!» И она с неистовой страстью обнимала мокрые кривые стволы.

Потом долго звали собак, но они не пришли. И мы бежали уж обратно к машине, когда расслышали зов, малую капельку жалобы и мольбы, а там и увидели вылезавшего из камней котёнка. Комочек шерсти и писка, он проваливался в снегу и жалко подпрыгивал. Дангуоле схватила его с восторгом. В тепле кабины, без огней и мотора, у чёрной воды, под тяжелым крушащимся снегом, мы схватили друг друга, стиснулись, долго, до боли, целовались, боясь отпустить, потеряться. Наконец разнялись, и машина вновь взлетела в метельное небо.

Как я торопил время! Показался город, замелькали улицы, въехали в её двор. Но нет счастья на земле! Мы шли к подъезду, когда Дангуоле, задрав голову, вдруг простонала: «Это он!» И показала на окна четвертого этажа: одно из них тускло светилось. «Вернулся! Только у него есть ключи от моей квартиры!» Она сунула мне в руки пискнувшего котёнка, быстро поцеловала, оглянулась в дверях: "Ещё встретимся!"

Где, когда? Милая, она ещё не знала, что в жизни не бывает повторов! А котёнок? Куда его? Да она уж не слышала. Чёрный силуэт замелькал по лестничным маршам.

Ох, не ко времени оказалось в моих руках это нелепое существо! Но и выбросить его я не мог. Пришлось нести домой, кормить, устраивать лежанку. Через два месяца получилась тонкая, гибкая кошка тигровой окраски, с независимой вольной повадкой, переменчивая в настроениях, с острыми коготками. За хищную волнистую грацию я назвал ее Лаской (а поначалу называл Дангуоле). Подобно рыси, она спала наверху, в брошенной на шкаф старой шляпе. Утром, затемно, спускалась и впрыгивала ко мне, лезла греться под одеяло. Вот тут, бывало, притихнет и поворчит на груди пару минут. На большее терпения не хватало – выскакивала и с требовательным криком бежала на кухню. Повзрослев, стала проситься на улицу. Жил я на опушке леса, на первом этаже, так что зверюшка сама спрыгивала из низкой лоджии и исчезала, иногда на несколько дней. Впрочем, в этом мы мало отличались друг от друга, я и сам тогда не каждую ночь бывал дома. А с этой навязавшейся квартиранткой приходилось считаться. Бывало, "средь шумного бала" вдруг вообразишь, как Дангуоле-Ласка, голодная и холодная, с воем ходит под окнами... Ещё подумает, пугался я, неразумная тварь, что дома, в тепле, я притаился от неё и не хочу впускать, обидится и уйдёт навсегда. Я быстро допивал-докуривал, прощался и летел домой. И как бывал рад, когда посреди ночи раздавался под окном знакомый хрипловатый голос, и шёл отворять дверь. Хорошо, когда о нас кто-то тревожится и думает, но сколь лучше, если есть о ком заботиться самому.

А тут-то и началось в городе нашем…

Знаете ли вы, что если когда-нибудь кому бы то ни было придёт в голову разжечь костёр на главной городской площади, причём, утверждаю, любого города, в любой стране, да хотя бы просто испечь картошки или заварить чая, уже через пару минут непременно кто-нибудь подвалит, а там и другой, третий, начнут сбегаться собаки, потянутся на огонёк бродяги, причалят парочки, возвысят голоса проповедники, налетят любопытные, подтянутся репортёры, за час-другой наберётся толпа, ораторы полезут на ящики, мальчишки на крыши, к вечеру площадь будет бурлить, на другой день выйдет из берегов…

   Так и случилось, как по писаному. Только мне начинавшийся спектакль показался в художественном отношении весьма посредственным, не убедительным. Обозначенная в афишках «героическая борьба против тирании» удручала неправдоподобием, худосочностью и фальшью, поскольку фальшивой, не настоящей была сама тирания. Она оказалась неспособной даже придать своей физиономии приличествующее случаю серьёзное выражение – она, эта физиономия, то и дело расплывалась идиотской ухмылкой, подмигивания были слишком заметны. «Тирании» никто не боялся, в её угрозы не верили даже дети. Противостоявшие «тиранам» постановщики сходок, маршей, хороводов и шествий, балаганными приёмами изображали свирепость сгнившего чучела, восхваляли бездарными напыщенными стихами своё бесстрашие – и страшно переигрывали. Славя отважный порыв к свободе, теноры то и дело давали петуха.

Не задалась игра и у противной партии. С её стороны могли бы выигрышно, на высокой ноте прозвучать арии о рыцарственном служении, верности долгу, присяге, её образ возвысили бы гимны о героике безнадёжного дела, красоте гибельной жертвенности и трагизме брошенных Роком. Но сценарий писался без всякого ума и таланта, режиссеры даже с жанром не определились – комедию или трагедию им ставить, они путались сами и сбивали с роли актёров. Всем было ясно, что цирк сгорит и клоуны разбегутся.

Я не стал дожидаться развязки. Меня позвал давно не слыханный, но по-прежнему любимый голос, обещая новую жизнь, осмысленную, свободную. Она не получилась, новая жизнь, впрочем, не получилась она и у тех, кто остался на старом месте. И там теперь чужая страна, туда нас не пускают без визы. Город мой, теперь ты за рубежом. Страшное слово! Будто зарезан ножом.

Уезжал я налегке, с рюкзаком, ни с кем особенно не прощаясь. Единственное затруднение представляла Ласка. Нечего было и думать взять её с собой. С кошкой меня и самого не выпустили бы из свежего государства: ветеринарный контроль попал в число обязательных признаков независимости. Только летучие мыши не признают новых границ и свободно пересекают их. Пришлось звонить другу, устраивать звериную судьбу. За час до поезда он пришел с клеткой из-под канарейки. Ласка доверчиво пошла в руки, но когда я стал её заталкивать в клетку, возопила дурным голосом, оцарапала, а потом, просунув лапу меж прутьев наружу, с человечьей сноровкой пыталась открыть дверцу.

Провожавших было немного. Уныло потоптались на перроне. И то один, то другой повторял: «Нет, ты напиши, как устроишься, а мы вслед. Все там будем, не в одно время…»

На другое утро я вышел из вагона на незнакомой станции, в безрадостной местности, которую, кажется, не смогу полюбить, просто уже не успею. Впрочем, нынче и везде всё чужое, куда ни пойди.

И вот ведь, оставив там все нажитое, каких-никаких приятелей и подруг, скучал я первое время только по Ласке, жалел, что не взял её с собой, корил себя за предательство.

Говорят, кошки находят дорогу к тем, кого любят, как далеко бы они не уехали. Сколько на этот счёт приходилось читать и слышать достоверных историй! И я стал поджидать. Конечно, слишком уж большое расстояние между нами, да и места пребывания я менял, следы мои путались. И всё же, всё же… Ведь бывает же! И, значит, быть может.                                

Но шёл месяц за месяцем, а Ласка не появлялась. Вечерами, засыпая, я представлял себе, как мой полосатый гибкий зверок бежит по дорогам, крадётся дворами, огородами, преодолевает леса и реки. Позади Белоруссия, Смоленщина, скоро, скоро…

Однажды ночью во сне что-то толкнуло меня в бок и невдали за окном послышался  милый голос. Дангуоле! Я вскочил из постели и неодетым выбежал на улицу. Долго звал, но никто не пришёл. Не всё сбывается, чему и положено вроде быть!

Tags: ПрозаProject: MolokoAuthor: Литвинцев Г.М.