Homo gluttonous – человек ненасытный

Люди эволюционируют, обладая незначительным сопротивлением обильной, легкодоступной пище. Не доведёт ли наша прожорливость до вымирания планеты?

Десять тысяч пустынных крыс, десять тысяч рыб, четырнадцать тысяч овец, тысяча ягнят, тысяча жирных быков и множество других существ были забиты, приготовлены и поданы на стол: именно так Ашурнишабаль Месопотамии (883-859 гг. до н. э.) потчевал почти 70 тысяч гостей на протяжении 10 дней. Пир, устроенный в честь интронизации Архиепископа Йоркского в 1466 году, потребовал 104 быка, 2000 гусей, 1000 каплунов, 1000 овец, 400 лебедей, 12 морских свиней и тюленей, а также большое количество других птиц и млекопитающих. Король Франции Людовик XIV, который любил роскошь, стал недееспособным, переев на собственной свадьбе.

Ничто так не будоражит воображение, как крайности – чрезмерные банкеты и оргии, эпические битвы, разрушительные стихийные бедствия, славные человеческие триумфы. Наши всеядные аппетиты находят экстравагантные пиры захватывающим и завидным зрелищем, которое иногда приводит в замешательство.

Для наших предков, которые были охотниками-собирателями – и это составляет 99% нашей истории как вида – такие всеядные вкусы хорошо служили нам. Мы регулярно наедались до отказа различной пищей, чтобы спастись от недоедания и голода. (Мы также довольно часто обходились без еды днями или неделями.) Качество и количество пищи были непредсказуемыми: они зависели как от человеческих сил, таких как торговые пути, так и от капризов погоды и природных циклов. Очень рано мы приспособились к периодическому дефициту, хватаясь за любой шанс накопить калории и питательные вещества – например, когда мы находили куст, обвешенный спелыми ягодами, или водоём, полный моллюсков, выброшенных приливом. Те, кто был достаточно сообразителен, чтобы увидеть возможность, когда она представлялась, и имел физиологические средства для преобразования лишних калорий в жир, с большей вероятностью выживали в длительных промежутках между приёмами пищи и воспитывали здоровое потомство.

Такая адаптация существовала уже давно к тому моменту, когда человечество начало свою первую огромную сельскохозяйственную революцию, которая позволила хранить продукты питания. По мере развития цивилизаций основные владельцы набитых зерном хранилищ и скота – фараоны, цари и другие правители – могли устраивать банкеты, чтобы отплатить за политические милости, или использовать их как знак власти над неимущим большинством. Фантастический пир для избранных стал частью фольклора.

Увы, социально-экономическое неравенство было реальностью жизни в Европе, Азии и многих других частях цивилизованного мира. «Еда стала социальной дифференциацией – обозначением класса, мерой ранга – в отдалённый, незадокументированный момент, когда одни люди начали управлять большим количеством продовольственных ресурсов, чем другие», – объясняет историк Фелипе Фернандес-Арместо из Университета Нотр-Дам в Индиане.

Некоторые из первых историй о пищевой утопии появились в средневековой Европе, во времена глубоко укоренившихся религиозных верований и феодализма, а также голода и эпидемий. Мечта о рае с легкодоступной едой стала популярным спасением для осаждённых крестьян.

Версии этого идеального места включают немецкий Schlaraffenland («ленивая земля»), голландский Luilekkerland («лениво-пышная земля») и наиболее узнаваемой страны Кокен (сказочная земля изобилия и праздности), которая впервые появилась в 1250 году во французской поэме. Эти три места отличались наличием обильного количества пищи и свободного времени и бросали явный или скрытый вызов классовой системе.

Страна праздного переедания была столь же сюрреалистична, как картина Иеронима Босха. Деревья были увешаны съестными припасами, из них также были построены дома. Различные сельскохозяйственные животные, уже приготовленные и снабжённые удобными ножами и вилками, резвились вокруг, словно живые – безобидная вариация нежити. Угри и мясные пироги падали с неба, как дождь. Реки были наполнены вином или молоком. Повсюду были животные, готовые стать едой; иногда они прыгали прямо в рот человека. Изнурительная работа, связанная с выращиванием домашних животных и птиц, их забоем и приготовлением, исчезла.

В своей книге «Мечтая о Кокене» (2001 год) Герман Плейж, почётный профессор средневековой голландской литературы из Университета Амстердама, описывает страх того периода, что «и без того жалкое земное существование внезапно обернётся к худшему». Чтобы уменьшить беспокойство, фантастические пищевые утопии объединили ежедневную борьбу за выживание с «юмором гиперболы, чтобы произвести весёлые перевёрнутые миры». Кокен был возвращением в Эдемский сад, земной вариант Рая, завязанный на природе, устраняющий боль, дискомфорт и нужду любого рода. В этой волшебной стране человеческая борьба внутри пищевой цепочки, наконец, прекращалась, и мы были свободны – не только от того, чтобы быть добычей, но и от того, чтобы быть полностью хищными. Он также избавлял от изнурительного и жалкого труда, связанного с сельским хозяйством, в пользу сверхправителей.

Готовность животных быть пищей в Кокене перекликается с некоторыми историями коренных американцев, где добыча, такая как олени или кролики, предлагает себя охотникам, которые хорошо относятся к ним. Для коренных американцев идея взаимоуважительного соглашения может быть названа просвещённым личным интересом; неистощительная охота обеспечивала будущее для последующих поколений как животных, так и охотников, которые хотели их съесть. В отличие от этого, одомашненные животные в стране Кокен всегда готовы стать пищей, независимо от того, как ведут себя люди. Как и в любой фантазии, природные законы здесь не действуют.

Одна константа кажется ясной: чревоугодие – постыдное или горделивое – сохраняется в виде чрезмерного переедания на общественных собраниях, конкурсах еды и покупок со скидками. Но, как бы это ни называлось, оно всё ещё является напоминанием о поляризованной привилегии, присущей аграрному делу и нашему более шаткому прошлому.

Плейдж утверждает, что, если бы люди Средневековья могли видеть нас сейчас, «современная Европа [предстала бы для них] во многих отношениях как воплощение Кокена: фастфуд доступен в любое время, как и климат-контроль, бесплатный секс, пособия по безработице и пластическая хирургия, которая, как кажется, продлевает молодость». Не будучи исторически подкованными, современные маркетологи могут использовать потребительские желания, основанные исключительно на человеческой природе. На самом деле это может быть один из самых простых способов заставить потребителей расстаться со своими деньгами: поразить их ум едой, достойной праздника, лёгкой для приобретения и потребления.

Стремление к избытку может объяснить ту частоту, с которой люди доводили желательные популяции диких животных до грани вымирания, а иногда и за её пределы. Особо выделяются три североамериканских вида: странствующий голубь, популяция которого сократилась с миллиардов до нуля к 1914 году; американский бизон, который сократился с 30 миллионов до 1000 к середине 19-го века и сегодня в основном держится за счёт регулируемых стад; и атлантическая треска, размер и численность которой поддерживали один из самых прибыльных международных рыбных промыслов в истории.

Читать далее...