Я помню тебя, когда тебя не было...

Я помню тебя, когда тебя еще не было. Мы бежим с мамой к автобусу, маме бежать тяжело: у нее уже большой живот. "Мама, - в испуге кричу я, - не беги, тебе нельзя".

Мы идем с мамой по улице. На краю дороги, в грязи лежит пьяный молодой парень: " Мама, - прошу я, - не надо нам мальчика, рожай, пожалуйста, только девочку". Мне шестой год.

Белая гусеничка. В окне роддома. Мама держит белый кулек на руках. Высоко, плохо видно, но папа радуется и просит помахать. Я машу. Маме. Свертку гусеничному махать как-то глупо.

Нет, все-таки еще не девочка. Просто лысый и беззубый ребенок. Новый ребенок, а я - старый. Меня отдали в школу. Там плохо, не дают писать левой рукой, которая пишет отлично. Заставляют правой, а потом выставляют мои каракули на всеобщее обозрение. В школу не хочу. И из школы домой не хочу. Иду медленно и мечтаю: хорошо бы никогда не вернуться к родителям. У них новый ребенок. И именно новому они купили рыжую прекрасную игрушечную собаку, а старого пообещали отдать в интернат, если он не научится красиво писать непослушной правой рукой.

Нет, все-таки девочка. Выросли светлые кудряшки, улыбка беззубая, но милая.

Я радуюсь этой улыбке только тогда, когда рядом нет родителей. Я учу маленькую девочку читать. Потом иду на кухню и важно говорю маме, точно так, как говорит про меня учительница первая моя: "Знаете, она плохо у вас соображает, никак не освоит письменные буквы!

- Она просто маленькая, ей всего годик, - смеется мама.

Ну да, когда при мне ей так сказала учительница, она не смеялась. Она поверила.

Никакая не девочка. Крокодил. Съела мои новые краски. Мне же и досталось: не разбрасывай, отравила ребенка!

Девочка. Маленькая. Мне страшно за нее. Вокруг бомбят, разрушенные дома. Я падаю на нее, чтобы спасти, закрыть. Это сон. Постоянный. Все детство.

- Вы не девочки, а скотобазы,- сказала мама. Мы деремся. Часто.

И любим играть в разбойников. И когда вместе на улице - нас не обыграть ни в волейбол, ни в вышибалы. В постоянных драках мы укрепили мускулы и закалили нервную систему. И Дашка никогда не выдает меня родителям. Мы - банда.

Сестричка. Бледное лицо, бледнее постыни. Еще не отошел наркоз. Мне так страшно за тебя, мне нужно, чтобы кто-то пообещал мне, что с тобой все будет хорошо. Я ловлю молодого тщедушного врача в грязном халате и требую от него клятвенных заверений в том, что жизнь твоя в безопасности и что ты скоро поправишься.

Ты мама. На руках у тебя дочка. Удивительно и невероятно.

Мы сами дочки, мамины и папины. Только папы нет с нами. Мы стоим в этом страшном месте и ждем, когда его вынесут. Ты держишь маму за руку, крепко. Не плачешь. И я не плачу. Мы вместе не плачем. Мы вместе. Всегда.

Тебя нет рядом. Ты осталась у дверей, не протиснулась, не умеешь пихаться. А исповедь сейчас закончится. Я умею пихаться, я пролезаю к тебе, а потом тащу тебя вперед, к батюшке. Народ теснит нас. Ловкая, как всегда, я падаю на подсвечник, пахнет паленым. Твоя исповедь. Первая. В этот день батюшка говорит о том, как к Господу спустили расслабленного, разобрав кровлю, презрев все приличия.

- И ты меня тащила, презрев все приличия, - смеешься ты.

Сестра. По духу. По вере.

Крестная мама Еремки.

- Ну вот, - шутливо ворчишь ты, - сейчас ему стихари покупаю. А дальше что? Паникадило? А если попросит иконостас обновить?

Я помню мир без тебя. Но я больше не хочу такого мира. С тобой мир радостнее, в нем больше любви и света. Мне не нужна больше рыжая собака, мне нужна ты. И я в который раз радуюсь тому, что именно в этот день ты появилась на свет, гусеничка, девочка, сестричка.