Чужих детей не бывает!

Петр Иванович Кочетков, мужичок лет сорока с небольшим, носил, по словам сельской молодежи Хотылевки, стремную кликуху Петух. Нет, дана она ему была в молодые годы не по фамилии, а по его амурным делам. Петька был, как говорится, не имеющим «ни кожи, ни рожи»: росточка среднего, ножки кривенькие, фигура ни по каким меркам не тянула на атлетическую, а лицо… Ох, без слез на такое не взглянешь! Скуластое, нос картошкой. Губы толстые, мясистые, зато глаза — это что-то особое. Казалось, на некрасивом лице они жили как-то отдельно. Большие, цвета меда с зелеными крапинками. Опушенные длинными ресницами, они лучились улыбкой да бесконечно добротой, придавая и лицу, и Петру обаяние.

Такой-то вот неказистый на первый взгляд он чем-то брал сельских девчат. Не одна из них отказывала местным парням, выгодно отличавшимся от Петра и внешне, и интеллектуально. Стоило Кочеткову показаться в клубе, как девушки окружали его, рассаживаясь сбоку, спереди и сзади, тормошили его, прося рассказать новые анекдоты, которых он знал великое множество, или наводили прически на его реденьких, торчащих в стороны рыжеватых волосенках.

В армию парня не взяли, вот он и гулял с девками, часто меняя подруг. Те на это не обижались. Парни же его предупреждали, чтоб особо не шалил, несколько раз поколачивали. Тогда-то он и получил прозвище Петух, мол, топчет девок без разбора, а кому они после этого нужны! Девчата и разъезжались из села куда только можно. С Петром дружили, но замуж идти за него ни одна не согласилась. Причиной этому была бабка Марья, его мать. Замужем она не была, Петра родила почти в сорок лет. Теперь слезно просила чадушко привести в дом хоть какую сноху. Но ее, языкастую, побаивались и молодые, и взрослые семейные. Идут, бывало девчушки стайкой, а им навстречу с клюкой Марья выползает и начинает:

— Тань, почто юбку-то такую одела, что и срам прикрыть нечем? Ишь. Оголила задницу! Не я твоя мать. Людка, лахудра, зачем косу отпорсачила? Вши заели? Во, лохмы торчат в разные стороны, как у вашего Тузика под хвостом! Ты глянь, Надька, с чего это у тебя вокруг глаз посинело? Тени, говоришь? Ужо скоро тебе несмываемые тени Витька Павлов наставит! Ить это с ним ты соловьев слушаешь? Ну-ну, слушай! Поди. Он тоже соловьем разливается? Эх, стыдоба, а не девки!

Ну вот как после таких отповедей замуж за Петра идти? Жить-то со свекровью придется…

Шли годы. Умерла бабка Марья и остался Петр один-одинешенек в большом доме. А тут с Украины люд бежать стал. Когда-то через дом от кочетковского стояла изба старой-престарой бабки Агафьи. Давно уже на свете не было ни Агафьи, ни ее избы. Но этого не знала ее правнучка Анфиска, прибывшая в Хотылевку из-под Макеевки. Села она в бурьяны на месте избы и огорода и заплакала, запричитала:

— Куда ж мне деваться теперь? Назад нельзя, дом разбило. А тут ни бабушки, ни хаты ее.

Подошел Петр к женщине. На вид молодухе лет 35. Красивая, но полная, большая какая-то. Когда встала, то Петька ей до плеча только доставал, а в ширину их два могло поместиться в ней.

— Чего ревешь, голуба?

— Да вот думала, что бабка Агафья жива еще, а тут…

— Почитай, годков восемь нет бабки, а хату ее по бревнышку разнесли тоже. Сама ты ей кто и откуда будешь?

— Правнучка ее, с Украины, из-под Макеевки.

— Беженка, значит? Одна или как?

— Одна я. Детей мне Бог не дал, а муж мой, верней, сожитель, пошел воевать против нас же. За майданцев он. Сказал, что будет русских душить как кур. Вот и мне пригрозил. Я ж хоть и жила на Украине, но русская. Когда в школу ходила, батьку в шахте придавило, мамка следом за ним пошла. Я у бабушки по отцу жила. Лет десять назад она умерла, тут этот Богдан и нашелся мне. А теперь куда мне? — опять взвыла Анфиса.

Обнял петр плачущую женщину. По волосам погладил и, как бы в раздумье. Тихонько сказал:

— Что делать? Жить надо. Я тебе помогу, а ты мне. Двоим одиноким вместе держаться надо. Если согласна, пошли ко мне, я не обижу. Вот на вид я… не того, а так…

Так и стал Петька Кочетков семейным человеком. С неделю в его доме дым коромыслом стоял — это Анфиса порядок наводила. Бабы и мужики без зла посмеивались над Петром:

— Петух он и есть петух. Ить. Какую кралю в бурьянах отыскал! Петь, смотри, не увел бы кто!

Слыша такое, злился мужик, оговаривался. Анфиса же, уперев руки в бока, улыбалась, подходила к Петру, брала за руку и, как маленького, вела в дом, приговаривая:

— Не слушай ты этих балаболов! Я сегодня борщец с сальцем да пампушками наготовила. Пойдем, Петенька, поешь!

Иногда мужик сильно петушился, упирался, старался что-то доказать шутникам. Тогда Анфиса. Толкая, верней волоча впереди себя, опять-таки ласково ворчала6

— Что ж ты расходился? Словно петух весенний! Побереги эту жнергию на ночь, Петюнь! У нас нычне ватрушки с творогом. Куда ж я от тебя? Нет, нас силком не растащат!

И стихал мужик. Округлился он, покрасивел даже, выпрямился. Степенность в нем появилась В доме, во дворе, в огороде у Анфисы везде порядок, чистота. На малок то знал, как видя чужих ребятишек, угощая их попекухами, вечерами плакала она, уткнувшись в подушку, что бог не давал в их доме звенеть детским голосам

Однажды случилось событие, всколыхнувшее все Хотылевку. Село стояло почти на границе с Украиной. Где-то в Луганске или Донбассе шла война, а в пограничных районах хохлы держали свиней, птицу, вот и везли к нам на обмен что-то свое, получая наше. В том числе и рубли. Анфиса приспособилась ездить за продуктами в приграничный райцентр.

Петр, всегда встречавший жену с дневного автобуса, на тот раз ее не дождался, а часа через два она подъехала к дому на машине с соседом, но не одна. За ее юбку держался худенький, чумазый, полуоборванный малыш лет четырех. Анфиса, всегда уравновешенная, спокойная, на этот раз, прежде, чем войти в калитку, с запалом произнесла:

— Петь, ил меня с мальцом прими, или я с ним уйду, но бросить его не смогу. Он теперь мой, Сашко. Так как?

— Вот и славно! Теперь и у нас семья будет, как у всех, с детьми!

Повалилась Анфиса в ноги мужику, ревет белугой и все норовит руку его поймать и поцеловать. Приговаривая:

— Петенька, душою я к тебе прикипела, да все сказать не могла. Теперь же до гробовой доски любить тебя буду за добрую душу твою, за сердечность. Спасибо тебе за меня и особо за теперь уже нашего сыночка Сашка!

Поднял Петр женщину, слезы ей вытер.

— Дуреха! Это я должен благодарить тебя, что дала почувствовать меня полноценным мужиком, а теперь вот и папкой Сашку.

Взял мальчонку на руки, в дом понес. У калитки народу собралась тьма-тьмущая!

— Вот тебе и Петух! Чужого цыпленка пригреть собрался!

Уже сбросив с ребенка лохмотья, вымыв. Накормив и уложив его спать, выслушал Петр рассказ жены:

— Иду я по рынку. Купила, что хотела и только присела беляшиком перекусить, как слышу откуда-то из коробок:

— Титка, я исты хочу! Нэма у тэбэ хлиба чи курячьей ножки?

Гляжу, а этот чумазон ручку тянет худенькую, грязненькую. Дала беляш, спрашиваю:

— Ты чей? Откуда?

А он в ответ, мешая русские слова с украинскими:

— Мисто Драгуновка чуяла? Меня Сашком кличут. Маты вбыло, батько уихал от нас далэко. Дом наш разбыло. Какие-то титки усадыли в машину, а потом в поезд и повезлы. Я исты хотив, ничого ни ил долгонько, пийшов шукаты, просыты хлиба, а уси и уехалы. Вот туточки и живу.

— А ночуешь где?

— Там будка исть, у ней собака гарна, я с ней сплю. Тэплэнько! Дятьки мэне спойматы рядылись, я сховался, не найшлы.

— А со мной поедешь? Хочешь, я теперь твоей мамкой буду?

— А грэчки з молоком дашь?

— Дам.

— И з цукором?

— А як же!

Так что, Петь, ничей этот мальчонка.

— Ну, был ничей, а станет наш с тобою, Александром Петровичем Кочетковым будет! Давай-ка, мать, подумаем, как нам мальца узаконить, пусть гражданином России станет, как я и ты!

— Над этим мы вместе подумаем! — с этими словами в дом вошел участковый, а вслед за ним глава поселения, соседи. Кто-то принес для мальчишки одежду, обувь, кто-то игрушки, а участковый Степан трехколесный велосипед.

— Мои-то выросли, а вашему сгодится. Нет у нас чужих деток, все они наши: и русские, и украинские, и белорусские, и всякие другие. Россия-матушка никого не бросит в беде, не обидит, а обогреет и накормит. Так-то вот!