Юмор без границ. Выпуск №3

24.06.2018

Пиротехника

В августе 1955 года за тонкой дощатой перегородкой терраски расплодились осы. В перегородке было отверстие, и осы имели прекрасную возможность лакомиться сластями с обеденного стола. Они летали там и сям и порой очень больно кусались. 17 августа 1955 года оса укусила Деда. И я решил положить конец этим осиным безобразиям.

Дед не любил ос и нередко вдохновлял меня на подвиги под крышей дома. Он с ног до головы закутывал меня в тряпье, а я срывал осиное гнездо и бросал его в ведро с водой.

Однако сейчас эта великолепная система осоуничтожения казалась мне неприемлемой по двум причинам: во-первых, закутаться в тряпки было так же просто, как украсть негра Джима из сарайчика, куда его посадил добрейший Дядя Сайлас, а потому — совсем неинтересно; во-вторых, гнездо висело за дощатой перегородкой, и достать его рукой было нельзя.

И тогда я сделал великое изобретение.

Эта штука была похожа на металлическую бутылку, этакую железную четвертинку, из горлышка которой вырывалась струя вонючего дыма, увлекая за собой ДДТ.

Конечно, я немедленно похвастался Деду крупными достижениями науки в области уничтожения осиных гнезд, и на его вопрос: а не опасно ли? — ответил, разумеется, что ничуть.

Для этого у меня были свои основания. Я уже два раза испытал мое устройство возле выгребной ямы и, благоразумно спрятавшись за деревом, видел, что оно работает превосходно. Некоторые недоработки конструкции выяснились позднее. После завтрака, по обыкновению, Дед лег спать. Сон его был священен. Разбудить его — преступление. Дом погрузился в тишину, и я пустил в ход свою штуковину.

Взрыв слышал весь поселок. Я остолбенело смотрел на свою руку, болтающуюся на окровавленных клочьях мяса, и с трудом пытался сообразить, что же такое произошло.

Вот тут-то и ворвался на террасу Дед. Он еще не видел меня и был очень сердит: с таким трудом удалось уснуть, а тут этот баши-бузук устраивает свои дурацкие взрывы!

Я очень испугался. Я еще не понял размеров катастрофы, но зато знал твердо, что Деда я разбудил и поэтому он в гневе.

И я сказал страшную фразу. Я сказал:

— Дед, прости меня, пожалуйста!

И этот момент мне и в голову не приходило, что он примет мои слова за последнее прости. Я с перепугу совсем не это имел в виду. Но он решил, что я умираю, ему стало плохо, и он, обезножев, опустился на стул.

А я бесцельно побрел по лесу, где рехнувшаяся со страху экономка с воем обнимала стволы берез.

Тем временем шофер выгнал из гаража «Победу», меня перевязали и уложили на заднее сиденье. Дед сел рядом с шофером, чтобы везти меня в Москву, в больницу. Его трясло. Все боялись, как бы ему по дороге не стало совсем худо. Поэтому вместе с нами поехала наша соседка по Переделкину Валерия Иосифовна Зарахани.

Двинулись. Я лежал сзади, а шофер, Валерия Иосифовна и Дед сидели впереди.

А ехать впереди втроем запрещается.

Конечно же нас в Кунцеве остановил милиционер. Он потребовал у шофера права, а Дед вылез из машины с ним объясняться.

— Нельзя втроем спереди, — говорил милиционер.

— Но у нас особый случай, — отвечал Дед. — Мы везем раненого, и вы можете в этом убедиться.

— Ничего не знаю, — ответил старшина.

И Дед, закипая от ярости, отменно вежливо и мягко сказал милиционеру, что, когда человек ничего не знает, он должен пытаться узнать хоть что-нибудь.

Такой подход к делу настолько озадачил милиционера, что он больше уже ничего не говорил, позволил вынуть у себя из рук шоферские права, и уже через двадцать минут мы подъезжали к больнице.

Вечное перо

Учитель был нервным человеком. Он выхватил у меня авторучку и швырнул ее в окно.

— Приведешь родителей, — сказал он, выдворяя меня из класса.

Преступление мое было тяжким. Я посмел писать «вечным пером», а это было строго-настрого запрещено. Потому что авторучки портят почерк.

«Вечные перья» тогда были редкостью и стоили дорого. Но я добыл его себе сам, изготовив из обломков трех или четырех сломанных. Правда, иногда с пера соскакивали огромные кляксы, но зато не надо было макать в чернильницу. И чернила в него заправлялись не фиолетовые, а голубые. Оно вызывало всеобщую зависть, и мне уже предлагали обменять его на перочинный нож с шестью лезвиями.

В школу Дед отправился на следующий день. Вернулся не скоро и сказал мне:

— Женя, зайди ко мне наверх.

В классе за мною числилось множество разных грехов. Так что ничего хорошего я для себя не ждал. Скрепя сердце я поплелся в кабинет.

Но Дед не ругал меня. Он обратился ко мне как равный к равному и не запрещал мне писать авторучкой, а только просил этого не делать. Таким точно образом, как просят об уступке больному человеку.

— Видишь ли, — говорил Дед, расхаживая по комнате большими неслышными шагами, — когда-то все люди должны были уметь писать красивым и разборчивым почерком. Потому что не изобрели еще пишущих машинок, и рукописи, и деловые бумаги, и письма просто нельзя было бы прочесть, будь они написаны каракулями. И когда на смену гусиным перьям пришли стальные, против них ополчились все учители чистописания: они запрещали школьникам писать стальными перьями, чтобы школьники не испортили себе почерк. Так, по крайней мере, утверждали специалисты чистописания. Но прошло время, и от гусиных перьев осталось одно лишь название — «перо». Все люди пишут перьями стальными. И, конечно, кому-то надоело макать ручку в чернильницу, и он изобрел «вечное перо», которое обвинили в тех же самых грехах, в каких обвиняли когда-то обыкновенную ручку со стальным пером. Я уверен, — сказал Дед, — что наступит время, когда школьники будут писать авторучками. Но тогда же выдумают еще что-нибудь пишущее, и все учители будут говорить в один голос, что эта новая выдумка только почерк портит. Так что, Женя, не раздражай своих наставников, уступи им. Они от ваших штук и без того устали.
Так и окончилась бы эта история, если бы через двадцать пять лет меня не вызвали в школу поговорить о поведении моего сына. И его классная руководительница мне сказала:

— Школьникам запрещается писать шариковыми ручками. Шариковые ручки портят почерк. Пусть пишет обыкновенной авторучкой, как все!

( из воспоминаний Евгения Чуковского о своём дедушке - Корнее Ивановиче)