Перелом

Автор: Николай Соснов

Тяжел красный тормозной башмак. Десять кило экземпляр. Не для женской руки. Наташе Поморцевой таких установить надо восемь штук, чтобы состав никуда не ушел. Стало быть, на восемьдесят килограммов работы. И все на морозе, обжигающем даже сквозь толстые рукавицы.

А куда деваться? Машинист Сигуля с помощником давно смылись. Бухают уже, наверное. Пробовала Наташа их пристыдить. Сигуля зыркнул на нее воспаленными с недосыпа глазами и послал по матушке, дополнив высказывание рациональными аргументами:

- Я лишних двенадцать часов переработал без сменщика. Теперь еще тапочки велишь таскать по стуже? Сама разбирайся, проси мужиков у начальства. Ты дежуришь по станции, вот и крутись!

Наташа вздохнула и попрыгала на месте, пытаясь взбодриться, но, оглядев утонувшую в сугробах станцию, снова приуныла. Жестокий зимний ветер, словно насмехаясь, залепил ей снежным крошевом хлесткую пощечину. Щеки обожгло холодным огнем. По телу прокатилась волна дрожи, а в уголке правого глаза родилась и тут же заледенела крохотная горестная слезинка.

Где их взять-то, мужиков, при низких зарплатах и массовых сокращениях? Наташа сама получила место дежурной на станции-отстойнике лишь по двум причинам.

Во-первых, пожалели молодую мать-одиночку. Шутка ли, в двадцать лет без профессии и совсем одна с двухлетним малышом на руках. Городской брат-алкаш, конечно, не в счет. Во-вторых, какой мужчина пойдет вкалывать как ишак за 6900 в месяц? Взрослым семьи кормить надо, они на вахты и промыслы отъезжают. Пацаны, те — кто в армейку, кто в город на учебу, а кто и на погост от наркоты или паленки. Мигрантам тоже труд совсем уж за копейки неинтересен, на родину отослать нечего. Так и так, надо было брать девку. Четыре года прошло, зарплата теперь аж 8900 на руки, а мужиков только меньше стало.

Наташа еще раз глубоко вздохнула, утерлась мерзлым рукавом синтепоновой куртки и вскрыла ящик, где хранились тормозные башмаки. Преодолевая сопротивление разгулявшейся метели, она подносила их в нужные пункты путевой сетки и, плотно прижав металлический ботинок к рельсу, запирала устройство специальным антивандальным ключом. Предосторожность не излишняя, ведь чеховский «злоумышленник» благополучно дожил до 21 века.

Наташа успешно установила все восемь башмаков и направлялась обратно в обогретую печкой дежурку, когда с ней приключилось несчастье.

Снега в поселке еще вчера насыпало выше крыш. Волей-неволей пришлось начальству перебросить бригаду с соседней сортировочной. Солено ругаясь, рабочие убрали заносы с путей, но прочая территория станции осталась в сугробах. Наташа сдуру решила сократить расстояние до теплой комнаты и вместо натоптанной тропинки зашагала, провалившись по пояс, прямо сквозь снежное одеяло.

Внезапно ее правая нога за что-то зацепилась. Наташа пошатнулась, замахала руками, пытаясь сохранить равновесие, но не устояла и рухнула на обманчиво гладкую перину. Придавленная упавшим телом левая рука рассекла мягкий белый пух и наткнулась на предательски спрятанный металл. Конечность пронзила острая боль. Теряя сознание, Наташа вспомнила: под снегом забор, а за ним — свалка всякой рухляди…

Разбудили ее не холод и не судорожная, отдающаяся в плечо боль левой руки, а ясное как наяву ощущение: ее обнимает плачущий сынок. Вот еще немножко поваляется Наташа на лютом морозе, и Сережа в шесть лет останется без мамки круглым сиротой. Сон манил уйти прочь из мира, в котором зверским воем ныл перелом со смещением сустава. Наташа все же отказала настойчивому ухажеру, вложив всю силу воли в рывок, выдернувший ее назад в сердитый буран.

В полуоткрытый рот набился снег, и она пару минут отчаянно кашляла. Глаза резало сосульками застывших слез. Сдвигать травмированную руку было страшно, но надо подниматься, лежать нельзя! Не дав себе времени на колебания, Наташа оттолкнулась здоровой рукой и села на колени, потом точно так же села на корточки и наконец разогнулась во весь рост. Левую руку при этом она старалась держать в прежнем положении, то есть полусогнутой и прижатой к груди. Дважды боль возрастала до той степени, когда можно и умереть, если вовремя не хлопнуться в обморок. Однако, Наташа сдюжила.

Она полезла в нагрудный карман спецовки за мобильником. Экран послушно засветился, показывая отсутствие сигнала. Наташа горестно вздохнула. Сотовая связь до железнодорожного отстойника дотягивала изредка. Впрочем, она и в поселке работала с перебоями. Было бы слишком большим везением, если бы именно сейчас удалось воспользоваться этим благом современной цивилизации. Ну ничего, в дежурке есть проводной телефон.

Вьюга свирепела на глазах. Белый день окончательно скрылся за темно-серой пеленой вихрей, заслонивших от Наташи даже силуэты товарных составов с их снежными шапками. Раскачиваясь под ударами стихии и предварительно ощупывая ногой место для следующего шага, она осторожно и медленно пошла прямо к деревянному зданию станции, до прошлогоднего пожара служившему сараем. Жадный огонь сожрал прежнее обветшавшее станционное строение, вместительное, с залом ожидания и буфетом для пассажиров. Оно ворошило в головах стариков воспоминания о временах расцвета поселка, стабильных и достойных зарплатах, перевыполненных планах и орденах, крымских и кавказских отпусках, о сгинувшем и несбывшемся. Ладно еще сарай сохранился, а то где бы сидела Наташа на дежурстве? Вот сейчас дотопаем до теплой комнаты, наберем нужный номер и все будет в порядке. Ее неуклюжее ковыляние напомнило вдруг Сережкины первые шаги. Стало смешно и даже, кажется, немного полегчало.

Дежурка обманула Наташины ожидания. Уходя, она по привычке заперла дверь и теперь безуспешно шарила по карманам в поисках ключа. Потеряла! Тепло и телефон были рядом, буквально за стеной, но путь преграждала неумолимо строгая дверь. «Ключ!» - требовала она, как тюремные стражники в древнем детском фильме «Королевство кривых зеркал». Наташа привалилась к двери, осела и сползла на утрамбованный снег крыльца. Стало жалко себя до нестерпимости.

Нет, слез больше она не допустит. Встряхнувшись и скривив лицо от нового приступа боли, Наташа поднялась и по не до конца еще заметенным дорожкам зашагала в поселок. Путь ее пролегал мимо наглухо забитой досками билетной кассы, мимо запертой на амбарный замок ржавой милицейской будки, мимо остова ликвидированной школы, в которой когда-то хмурая учительница, поджав губы, безапелляционно определила Наташину судьбу: вечная троечница. Скоро ей опять пришлось идти по колено в снегу, кое-где белом, но в основном черном от угольной пыли — поблизости находился топливный склад.

«Дрянь! Дрянь! Дрянь! Принесла в подоле!» - орала метель в правое ухо голосом покойной матери. «Курица!» - кричал в левое буран фальцетом бывшего жениха, - «Ни сисек, ни попы, в постели как бревно! А Лена огонь, и у нее там», - он сделал вульгарный жест, - «золотая! И мозги не куриные!».

Дед Гурьян встретил Наташу, когда она буквально на коленках ползла мимо еще одной закрытой школы, музыкальной. Ее разделали на квартиры, превратив в жилой муравейник. Дед позвал сына и вдвоем они приволокли полуобморочную молодую женщину в поселковый филиал районной больницы — еще один уцелевший по недоразумению реликт эпохи производственных рекордов.

В светлой процедурной было тепло, пахло спиртом и хлоркой. Юная дежурная медсестра Анна Алексеевна, нацепив на лицо маску профессиональной строгости, деловито готовила перевязочный материал. Наташино внимание сразу привлек черно-белый плакат на дверях, оповещавший, что завтра состоится митинг против недавно опубликованного приказа о реорганизации больницы в фельдшерский пункт. Она задумалась о печальных перспективах родного поселка, но тут вошел Харченко и отвлек ее.

Виктор Петрович Харченко возглавлял клинику, работая одновременно по специальности — травматологом. В свои двадцать восемь был он холост и по местным понятиям принадлежал к категории самых желанных женихов: добрый, общительный, приятный, крепкий мужчина, из деревенских, но с городским образованием и лоском, а главное — с великолепной зарплатой 45 тысяч рублей. Многие незамужние девушки и замужние женщины тайно мечтали о нем, называя между собой не иначе, как «доктор Витя», и люто завидовали медсестре Анне Алексеевне, которую молва упорно прочила в зазнобы Харченко. Остальные врачи и сестры были женского пола и достигли уже скучного пенсионного возраста, но тоже души не чаяли в своем начальнике, всегда уважительном и тактичном.

- Так, - улыбнулся Наташе Харченко, - рентген у нас обнадеживающий получился. Отломки не смещены. Вправим сустав, сопоставим отломки, наложим гипс. Если процесс пойдет, как надо, месяца через два кость срастется. А сейчас придется потерпеть. Конечно, сделаем укольчик, но все равно будет больно.

Наташа сначала огорчилась, что два месяца будет получать сокращенную зарплату (опять на голой картошке сидеть!), а потом еще испугалась, когда Харченко упомянул, что предстоит выдержать мучительную процедуру. Черт, однако, оказался не таким страшным, каким его намалевало воображение. Тонкие сильные пальцы Харченко творили чудеса исцеления. Доктор обработал руку умело и бережно, непрерывной болтовней отвлекая от неприятных ощущений. Наташа тоже иногда думала о нем, как о «Вите», но только сейчас вполне поняла, что привлекает в нем больше всего. Не социальный статус, зарплата или симпатичное лицо, а присущая Харченко от природы доброта и непринужденность в общении.

Еще до ночи Наташа вернулась домой, забрала Сережу у соседки-старушки, обиходила его, с трудом одной рукой отхлопотала по хозяйству и убила остаток вечера перед стареньким кинескопным телевизором. Укладываясь спать, заглянула в тайник под половицей. В жестяной узорчатой банке хранила Наташа заветную мечту — будущий отпуск в областном центре. Еще два года назад она рассчитала: жить они с Сережкой будут в халупке у брата (родной человек и добрый между запоями), нагуляются вдоволь, накушаются мороженых-пирожных, сходят в кукольный и в театр юного зрителя и обязательно в кино на мультфильм, и пропасть еще каких развлечений их ожидает. От получке к получке Наташа ухитрялась откладывать на билеты, питание и прочие расходы, то сто рублей, то триста, а когда и все пятьсот. Тонкая пачка хрустящих бумажек росла медленно, но верно. Следующей осенью они точно поедут в заветное путешествие!

На утренний митинг Наташа вовсе не собиралась, хоть и понимала важность сохранения больницы. Робела она перед толпой, чуралась злых людских скоплений, да и рисковать не хотелось: случись что, кто позаботится о Сережке? Людям помогай, а себя не забывай — вековая народная мудрость была Наташе близка и понятна. Близ поселковой площади она очутилась совершенно случайно, собираясь зайти в контору РЖД, квартировавшую в трехэтажке местной администрации.

Буран утих, но день выдался морозный, и потому количество собравшихся у торжественной трибуны, с которой вещали обычно местные шишки по большим праздникам, удивило Наташу. Человек с полтысячи, не меньше, некоторые с плакатами. Это почти четверть жителей поселка.

Большую часть составляли, конечно, пенсионеры — постоянные пациенты больницы. Кое-кто туда шастал вообще ежедневно, как на работу. Немало пришло и женщин. В толпе шныряли даже подростки и младшие ученики, ведь сегодня объявлен выходной. Из-за заносов на дорогах школьный автобус не повез их в райцентр. Мужчин и парней почти на наблюдалось, вахтовики только что отбыли в города на очередные две недели.

Выступал Харченко. Закутавшись в длинную коричневую шинель и поминутно шмыгая носом, доктор, окруженный несколькими сотрудниками клиники, что-то горячо говорил землякам. Наташа уже было решилась подойти послушать, но тут на трибуну взобрался незнакомый рыжий толстяк в дорогом пальто из верблюжьей шерсти. Сердито кривя лицо, он заорал в мегафон:

- Граждане! Митинг не согласован! Вы нарушаете закон! Прошу разойтись!

Харченко повернулся к толстяку и что-то зло ему сказал. В этот момент люди вокруг Наташи шарахнулись в разные стороны. Толпа подалась под напором жидкой цепочки гвардейцев в черной форме, отрезавшей ее от Харченко и других организаторов митинга. Этот отряд прибыл на поезде ночью по запросу поселкового главы.

Наташа не стала испытывать судьбу и поспешила убраться с площади, не дожидаясь завершения мероприятия. Вечером соседка заглянула к ней на огонек и поделилась подробностями последовавших событий. «Доктора Витю», медсестру Анну Алексеевну и остальных инициаторов забрали в опорный пункт и оформили протоколы на крупные штрафы за незаконное сборище народа. Выпустили всех, кроме Харченко. Его определили на ночь под арест с тем, чтобы утром отвезти в райцентр для возбуждения уголовного дела за оскорбление того толстого чиновника. Видно, сказал ему в сердцах врач крепкое словцо.

Ночью Наташа так и не смогла заснуть. Она лежала на спине и таращилась в темноту, тщетно пытаясь разобраться в хаосе обуревавших ее чувств. Где-то там, в глубине ее сознания, некто твердой и уверенной рукой выкладывал из колоды гадальных карт пасьянс ее судьбы. Вот развеселый шут — это жажда новых впечатлений и удовольствий для себя и сыночка. Рядом луна, означающая страх и неуверенность в себе. Но поверх нее легла новая карта, почти чистая с едва проявленным непонятным рисунком. Что-то большое и жгучее вызревало у Наташи на сердце, уже нетерпеливо шевелясь в поисках выхода на волю.

Участковый хотел отправить Харченко ранним утром, тайком от жителей, но куда там! Когда доктор, закованный в наручники и окруженный плотным кольцом полицейских чернокурточников, вышел из кутузки его встречали сотни полторы односельчан. Среди них была и Наташа. На этот люди и не пытались митинговать. Они просто выстроились в два ряда по обочинам вытоптанной в снегу дорожки до школьного автобуса, куда еще раньше погрузились гвардейцы. Виктор Петрович шел без шапки, распахнув шинель настежь. Лицо его побледнело, и весь он как-то потускнел и осунулся, сгорбился, словно под тяжестью непосильного груза. Справа от Наташи злобный старушечий голос почти пропел:

- Доигрался, голубчик! Трясся за свое теплое местечко, ишь, понравилось сидеть в директорах!

- Посовестись, Марина Павловна! - пробасил дед Гурьян. - Да кабы Витя из корысти жил, зачем к нам из города перебрался? Там деньжищи бы лопатой греб у частников! Почитай-ка сколько в областном главврач получает в месяц, под сотню тысяч, не считая премий!

Наташа заметила, что многие позади нее сгрудились вокруг Анны Алексеевны, которая стояла с синей тетрадкой в руках и принимала купюры.

- На адвоката помощь Вите собираем, - пояснил Наташе дед Гурьян. - Адвокаты нынче дороги, а честные дороже вдвое.

Когда Харченко проходил мимо Наташи, она случайно взглянула на голые скованные кисти рук и вскрикнула от ужаса. Прекрасные тонкие и одновременно сильные пальцы Виктора, казалось, сотворенные богом нарочно, чтобы чинить поломанных жизнью людей, распухли, три из них — два на правой и один на левой руке - неестественно искривились. Наташа боялась задуматься, как это он мог так покалечиться. Слишком нестерпимой душевной болью отзывались возникающие при этом в воображении картины. Что бы ни случилось с руками врача, но его, очевидно, оставили без медицинской помощи. Наташа вспомнила боль в сломанной руке, потрогала наложенный Виктором Петровичем гипс, представила страдания доктора и заплакала от обиды и жалости. Никто из окружающих особо не удивился. Она частенько пускала слезу. Брат в детстве дразнил ее плаксой и уверял, что Наташины соленые ручьи могут спасти высыхающее Аральское море.

Автобус проглотил Харченко и полицию, дал веселый гудок и укатил в белесую бесконечность, как обычно исправно исполняя свой долг по доставке казенного контингента. Наташа добралась домой, будто в тумане, двигаясь на автопилоте и не различая кругом себя ничего. Вскрыв спрятанную под половицей банку, она долго перебирала деньги, группировала их по достоинству, как ребенок раскладывает по картинкам оставшиеся от новогоднего подарка конфетные фантики. То, что решила сделать Наташа, с учетом урезанной из-за больничного зарплаты отодвигало задуманный городской вояж на несколько месяцев. Возможно, придется брать отпуск для него весной следующего года, а не осенью теперешнего.

Какое-то время она колебалась, то отсчитывая заработанные тяжким трудом банкноты, то возвращая их в пачку. Затем ей вспомнились пальцы Харченко, кривые, изломанные, и то, большое и жгучее, что тайно зрело в Наташе, выплеснулось валом огня, выжигая в душе последние перегородки. С колотящимся сердцем вспотевшей от волнения рукой она схватила шесть бумажек с портретом Петра Великого и, боясь передумать, выскочила скорее на улицу.

Без шапки в наспех криво накинутом на плечи стародавнем пуховике Наташа на одном вздохе пролетела весь путь до больницы, взбежала по ступенькам и ворвалась в приемный покой. Склонившаяся над бумагами Анна Алексеевна взглянула на нее удивленно и даже с испугом, разом превратившись из суровой медсестры в стеснительную двадцатилетнюю девчонку, которой на самом деле и являлась за пределами клиники.

В синей тетрадке под десятками трехзначных чисел появилась единственная запись с четырехзначным числом: «3000 (три тысячи) — Поморцева Н. Б.». По дороге домой Наташа вспомнила, что остальные вносили сотни и пожалела, что дала три тысячи. Надо было подписаться на пять тысяч, ведь адвокаты нынче дороги, а честные дороже вдвойне.

Нравится рассказ? Поблагодарите Николая Соснова подарком с комментарием "Для Николая Соснова".