Не бери деньги у гостя

Бабушка Гульнасаб на­чинала день с того, что осматривала свой скромный дом. Из ком­наты вела дверь наружу туда, где возвышались горы Памира, паслось несколько её коз и где две внучки играли, когда не бы­ли заняты домашними делами. Это и был весь её мир, который она не покидала с самой моло­дости.

У стены справа от двери стоял старый буфет с нехитрой посудой. На стекле буфета бы­ла прикреплена маленькая фотография Анзура - сына бабушки Гульнасаб. Он сделал эту карточку много лет назад, когда понадобились снимки дпя документов, один оказался лишним. Это было единствен­ное изображение единственно­го сына, и только благодаря ему Гульнасаб еще могла уви­деть его лицо. Пять лет назад Анзур с женой уехали на зара­ботки в Екатеринбург, оставив двух дочек на попечение мате­ри. Первые десять месяцев ис­правно присылали деньги. Од­нажды Анзур написал, что ра­ботать становится все тяжелее, а денег платят все меньше, поэтому они попытают счастья в Москве. Это была последняя весточка от него, больше ни пи­сем, ни денег бабушка Гульна­саб не получала.

Напротив двери было ещё одно изображение - старый по­желтевший портрет Ленина. Его черты почти стёрлись, но взгляд был всё таким же строгим и энергичным, как во времена, когда Гульнасаб была не бабушкой, а задорной комсомолкой-хохотушкой. Она состарилась, согнулась и потеряла свою улыбку, но Ленин смотрел на нее каждый день, не теряя своей строгой веры. За это Гульнасаб его очень уважала и никому не позволяла снимать портрет.

На третьей стене висел ка­лендарь: две молодые красивые девушки в хиджабах благо­честиво устремляли взоры к не­бу, их руки были сложены в молитвенном жесте. Этот календарь бабушке Гульнасаб по­дарила соседка, его повесили на почетное место, и он сразу же стал главным украшением комнаты. Когда старушка смот­рела на девушек, то почему-то немного смущалась и все хоте­ла как-нибудь доказать им, что и она старается вести благоче­стивую жизнь и, возможно, за­служила так же глядеть на небо, как эти юные красавицы.

Утром Гульнасаб, словно здороваясь смотрела снача­ла на сына, потом на Ленина, потом на красавиц. Иногда она мысленно разговаривала с ними, рассказывала о своих трудностях, порой просила совета. Несколько лет назад, бывало, могла и запла­кать, рассказывая сыну, что его дочки уже пошли в школу и что они уже не могут вспомнить маму, которую не видели так давно, ведь ее фотографии в доме не оста­лось. Теперь она уже не плака­ла, да и карточка сына стала для нее таким же изображени­ем, как портрет Ленина или красавицы-мусульманки с ка­лендаря, абстрактным, слов­но чужим.

Потом женщина отправля­лась по своим делам, занима­лась ими до позднего вечера, так что не было времени глаз поднять на стены. И только перед сном она могла пожелать спокойной ночи своим собесед­никам. И каждый день был, как предыдущий, и горы стояли так же грозно, как тысячи и сотни тысяч лет назад.

Но в этот сентябрьский день привычное течение жизни маленькой памирской семьи было на­рушено. Солнце уже стояло вы­соко и ярко освещало горы, когда Гульнасаб услышала звук шагов. К ее дому шли двое. Од­ного она знала хорошо: это был ее сосед Карим, уже немоло­дой мужчина, одетый в старый синий спортивный костюм. Он вёл под руку молодого парня, чужака, - таких бабушка Гуль­насаб видела по нескольку раз за лето. Молодые путники из далеких стран пытавшиеся изъясняться с ней по-англий­ски, с огромными рюкзаками за спиной, не раз останавливались в ее доме, разделяли с ней и ее внучками обед или ужин, а пару раз даже остава­лись на ночь

Но с этим явно что-то было не так. Он еле волочил ноги, одетые в шлепанцы, а не в яркие кроссовки, какие женщина при­выкла видеть на туристах. Поче­му - стало понятно как только они подошли ближе, ступни иностранца были стёрты до вол­дырей. А главное, путник выгля­дел совсем больным: лицо бледное, черты заострились. Его голова была обмотана голу­бым шарфом, отчего человек выглядел еще более странно. Не дойдя нескольких метров до дома, он согнулся пополам, и его вырвало.

- Вот, Гульнасаб-апа, при­юти гостя, - сказал Карим - Ты знаешь, мне сегодня нужно уезжать, а оставлять его одного на дороге нельзя. Да и далеко еще до моего дома, не дой­дет он.

- Что с ним? - спросила ба­бушка Гульнасаб.

- Он путешественник, француз, зовут Поль, пришел пешком из Душанбе. В горах пил воду из источника, вот и за­болел. Отлежаться бы ему. Ты не переживай, он по-русски го­ворит, а ты ведь русский не за­была ещё. Подлечится и пойдёт дальше.

- Зачем ты меня уговари­ваешь? - рассердилась Гульна­саб - Или я оставлю человека в таком состоянии на улице? Или забыла законы гостеприимства? Веди его в дом!

Чужестранца осторожно завели в маленькую комнатку с яркими коврами на полу и сте­нах, устроили на матрасе, ле­жавшем на возвышении, заменяющем кровать, и бабушка от­правилась готовить для него чай. Парень был так измучен, так устал, что сразу уснул. Даже не услышал, как из школы вер­нулись внучки Гульнасаб, как они смеялись, играя с куклами, как расспрашивали бабушку о пришлом человеке.

Два дня Поль почти не вставал, постепен­но приходя в себя. Он оказался совсем юным, со смешными, торчащи­ми во все стороны светлыми волосами. Просто худень­кий высокий парнишка. Гульна­саб было его так жалко, что она спросила, не приготовить ли ему что он любит. Поль ответил, что уже давно не пил кофе и именно теперь, когда он ослаб, ему особенно хочется выпить хотя бы чашечку. Бабуш­ка задумалась: кофе в их доме не было, только если у соседки по­просить. Она отправилась к жене Карима. Те жили лучше всех сре­ди соседей, без труда женили троих сыновей, а ведь это не так просто, за каждую жену при­шлось платить калым: по два ба­рана, по мешку муки и по два мешка картошки, не считая золо­тых украшений для родни и рас­ходов на свадьбу.

Мохтоб была доброй жен­щиной и сказала, что с ра­достью отдаст для гостя весь растворимый кофе, что остался в банке, кофе попал к ней в ко­робке с американской гумани­тарной помощью. Набралась маленькая горсточка, около чайной ложки. Гульнасаб акку­ратно пересыпала крупинки в пакетик и отправилась к себе. Дома она приготовила напиток и подала больному.

- Пей, сынок, тебе надо по­правляться. Вот станет получ­ше, отвезем тебя в больницу, в город. Такой худенький! Как же ты очутился в горах один?

И Поль рассказал ей о своем путешествии. Как решил увидеть Среднюю Азию, как объездил сначала Казахстан, потом отправился в Киргизию, где участвовал в праздновании айта (праздник жертвоприно­шения). Как после этого пешком пошел в Таджикистан, как путешествовал вдоль афган­ской границы, останавливаясь в домах гостеприимных жителей или просто в палатке. Он гово­рил по-русски с акцентом, но без труда, лишь иногда подби­рая слова. Было видно, как он тронут заботой старой женщины и как поразила его эта чашка кофе, ради которой она ходила к далёкой соседке.

- Мне нравятся ваши горы, не видел раньше таких. И ваши люди очень добрые. Я был в Ду­шанбе, провел там два дня. У меня есть друт в России, он ро­дился в Душанбе, его мама ра­ботала там в театре актрисой. Он попросил меня сделать фото театра. Я долго искал и не на­шёл, а потом мне сказали, что театр... как говорят? Его слома­ли. Больше нет театра Маяков­ского. Я сделал фото руин для моего друга, это грустно. Потом пошёл в горы, сделал здесь много хороших фото. Но вот за­болел.

На третий день путнику стало лучше. Он уже по­знакомился с внучками Гульнасаб и со всеми со­седками, приходившими к ней под разными предлогами, уже знал историю её сына, похожую на сотни таких же историй почти в каждой семье на Памире.

- Бабушка, я хочу запла­тить вам, я живу у вас уже нес­колько дней - заплачу за комна­ту и за еду, - сказал Поль.

Гульнасаб перестала улы­баться гостю и нахмурилась:

- Хочешь обидеть меня? Да разве можно деньги брать с го­стя? А что твоя мама скажет, ес­ли узнает, что я ее сына больно­го платить заставила? Разве мой дом - гостиница или ресто­ран?

- Тогда я хочу помочь, хочу работать с тобой, - ответил Поль, который уже не первый раз сталкивался с нежеланием местных жителей брать деньги за ночлег.

Гульнасаб снова улыбну­лась:

- Пойдем, поможешь мне морковку копать. Вон там вилы стоят и мешки, мне-то одной тя­жело. А девочки в школе, только к четырем придут, а им еще уро­ки делать. Картошку-то я уже выкопала, вот морковка оста­лась.

И они пошли вдвоем на крохотное поле, где старушка, как могла, выращивала овощи для своей маленькой семьи. В этот раз она была не одна, и работа почему-то казалась ей лёгкой и приятной. Она снова вспомнила, как работала в этом же поле сначала с мужем, а потом с сыном, и как хорошо, когда в доме есть мужские руки.

Вечером, когда девочки сели играть, Поль присоеди­нился к ним. Они причесывали друг друга, повязывали на во­лосы банты, заплетали косички, а потом расшалились и стали делать прическу французскому гостю. Его торчавшие во все стороны волосы было нелегко пригладить, поэтому они сдела­ли ему два хвостика и нацепили разноцветные заколки. Поль веселился от души, фотографи­ровал девчонок и позволял им фотографировать себя. Гульна­саб смотрела на них, и слёзы подкатывали к глазам. Давно она не видела девочек такими весёлыми. Поль придумывал все новые развлечения и играл с ее внучками словно мальчиш­ка. Да он и был таким, двадцатипятилетним мальчиш­кой, который решил увидеть чужие страны и не боялся один путешествовать по горам.

За эти несколько дней ба­бушка успела привязаться к нему, ей было тяже­ло осознавать, что он вот-вот их покинет. Уйдет, как ушел муж, оставив ее с ребен­ком, как ушёл сын в поисках луч­шей жизни, как уйдут однажды в чужие семьи ее дорогие девоч­ки. И останутся с ней только ста­рые собеседники - портреты на стенах дома, истрепавшиеся, выцветшие, молчаливые.

- Поль, когда ты пойдешь дальше? Недельку ещё у нас по­будешь? - спросила она, наде­ясь услышать "да".

- Я пойду завтра. Нужно ус­петь вернуться в Душанбе на по­езд. Поеду в Казахстан - там са­молет.

- Ну хорошо, сынок, хоро­шо, - улыбнулась Гульнасаб, хо­тя ей совсем не хотелось улы­баться - Если так надо, иди завтра.

Наутро всей семьей они провожали его в путь. Поль сде­лал несколько снимков бабушки и внучек и отдельно сфотогра­фировал Гульнасаб у её дома.

- Я вас не забуду. Спасибо вам за все, - сказал он, обнимая старушку на прощание.

- Иди, сынок, иди. И рас­скажи им всем, расскажи там, где ты будешь, что у меня тяжё­лая жизнь. Расскажи им, что мне трудно одной. Пусть они знают обо мне, пусть там, за горами, тоже знают обо мне!

Подбежали девочки, чтобы попрощаться с гостем, защебе­тали, захихикали, а потом долго кричали ему вслед:

- До свидания, Поль! Пока, Поль!

Когда он скрылся из виду все пошли пить чай и говорили только о нем. Внучки все спра­шивали у бабушки, придет ли он ещё, и будет ли опять с ними иг­рать, и привезет ли напечатан­ные фотографии. Гульнасаб ничего не отвечала, потому что и ей хотелось спросить у кого-нибудь, вернётся ли ее гость, поможет ли ей снова в поле, бу­дет ли так внимательно слушать ее истории. Только вздыхала бабушка Гульнасаб.

А потом приступила к своим обычным домашним де­лам и ее мысли вернулись в привычное русло.

- Бабушка, бабушка. - вдруг услышала она крик стар­шей внучки - Смотри, что я на­шла на кровати!

Девочка подбежала, что-то сжимая в руке. Это была купюра в 500 сомони (около 4 тысяч рублей) - огромная сум­ма для памирской семьи. Ба­бушка взяла пеструю бумажку, обняла внучку и заплакала словно хотела отдать этому ми­ру все слёзы, что скопились в ней за несколько лет.

Ставьте лайки, подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации