1875 subscribers

“Черный обелиск”. Цитаты одного из лучших романов Ремарка

<100 full reads
124 story viewsUnique page visitors
<100 read the story to the endThat's 45% of the total page views
5 minutes — average reading time
“Черный обелиск”. Цитаты одного из лучших романов Ремарка
“Черный обелиск”. Цитаты одного из лучших романов Ремарка

Если женщина принадлежит другому, она в пять раз желаннее, чем та, которую можно заполучить.

­

Любовь не знает гордости.

­

Каждая женщина врет, а если не врет, так ей грош цена.

­

Только если окончательно расстанешься с человеком, начинаешь по-настоящему интересоваться всем, что его касается. Таков один из парадоксов любви.

­

Таков человек: по-настоящему он дорожит только тем, что у него отнято.

­

Тот, кто ничего не хочет удержать, владеет всем.

­

То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом и состоит романтика и идиотизм человеческой жизни.

­

Женщина, которую пожелал другой мужчина, тут же становится нам дороже. Уж так водится, что на человека гораздо больше влияют относительные ценности, чем абсолютные.

­

Одиночество не имеет никакого отношения к тому, много у нас знакомых или мало.

­

Только идиоты утверждают, что они не идиоты. Противоречить им бесполезно.

­

— На хороших манерах нынче далеко не уедешь.
— Нет? А на чем же?
— Нужно иметь чугунные локти и резиновую совесть.

­

Любовь — вопрос чувства, не вопрос морали. Но чувство не знает предательства. Оно растет, исчезает, меняется — где же тут предательство? Это ведь не контракт.

­

Любовь не печальна, а только приносит печаль, оттого что она неосуществима и удержать ее нельзя.

­

Исполнение — враг желания.

­

— Что ты понимаешь в женщинах?
— Ничего.
— И не пытайся понять их, мальчик. Так лучше.

­

Те, кто считает себя справедливым, особенно безжалостны.

­

— А в чем смысл жизни?
— Спать, жрать и лежать с женщиной.

­

Если от чего-нибудь отказываешься, то не надо это терять совсем. Так поступают только идиоты.

­

Страдания любви нельзя победить философией — можно только с помощью другой женщины.

­

Смерть одного человека — это смерть, а смерть двух миллионов — только статистика.

­

В полночь вселенная пахнет звёздами.

­

Устала я, и устала от своей усталости.

­

Женщину сразу же узнаешь по походке!

­

— А когда можно считать себя взрослым?
— Когда начинаешь больше думать о себе, чем о других.

­

Каждый кого-нибудь спасает. Так же как он всегда кого-то убивает. Даже если и не догадывается об этом.

­

— Не покидай меня никогда.
— Я тебя никогда не покину.
— Никогда. Никогда — такое короткое время.

­

— Каково ваше мнение о жизни? — спрашиваю я.
Он задумывается:
— Утром другое, чем вечером, зимой другое, чем летом, перед едой другое, чем после, и в молодости, вероятно, другое, чем в старости.
— Правильно. Наконец-то я слышу разумный ответ.
— Ну и хорошо, только, если вы сами знаете, зачем тогда спрашивать?
— Спрашивать полезно для самообразования. Кроме того, я утром ставлю вопрос иначе, чем вечером, зимой иначе, чем летом, и до спанья с женщиной иначе, чем после.

­

— Почему все люди не могут просто быть счастливы?
— Этого я не знаю. Может быть, потому, что тогда господу богу было бы скучно?
— Нет. Не поэтому.
— А почему же?
— Потому, что он боится.
— Боится? Чего же?
— Если бы все были счастливы, никакой бог не был бы нужен.

­

Я люблю тебя и знаю, что никогда никого не буду так любить, как тебя, потому что никогда уже не буду таким, какой я сейчас, в это мгновение, оно уже проходит, пока я о нем говорю, и я не могу удержать его, даже если бы отдал за него свою жизнь.

­

Деньги — вещь очень важная. Особенно когда их нет.

­

Уверяют, будто они добрые. Но делают очень много зла. Просто злой мало может сделать. Люди видят, что он злой, и остерегаются его. А вот добрые — чего только они не творят.

­

Когда человек в отчаянии, он легче идёт навстречу приключению.

­

Не пренебрегайте мудростью церкви. Это единственная диктатура, которая устояла в течении двух тысячелетий.

­

— Вы не поверите, какой глупой вам покажется ваша теперешняя жизнь, когда вам будет семьдесят.
— В этом я отнюдь не уверен, она мне и теперь уже кажется довольно глупой.

­

С помощью ловких пропусков, извращений и одностороннего истолкования можно вызвать сомнение в чём угодно и опровергнуть всё на свете.

­

Цинизм — та же сердечность, только с отрицательным показателем.

­

Стань богаче других, если тебя злит их богатство.

­

Если судить по извещениям о смерти и некрологам, то можно вообразить, что человек — абсолютнейшее совершенство, что на свете существуют только благороднейшие отцы, безупречные мужья, примерные дети, бескорыстные, приносящие себя в жертву матери, всеми оплакиваемые дедушки и бабушки, дельцы, в сравнении с которыми даже Франциск Ассизский покажется беспредельным эгоистом, любвеобильнейшие генералы, человечнейшие адвокаты, почти святые фабриканты оружия — словом, если верить некрологам, оказывается, на земле живут целые стаи ангелов без крыльев, а мы этого и не подозревали.

­

Ценность утраченного познаешь, только когда оно ускользает.

­

Измена? Какое вульгарное название для тончайшей, высшей неудовлетворенности, для поисков все большего, большего...

­

— Видите! Поэтому мы и войну проиграли! Во всём виновата наша расхлябанная интеллигенция и евреи.
— И велосипедисты.
— При чём тут велосипедисты?
— А при чём тут евреи?

­

Человек живет мечтами.

­

— Ты любишь меня недостаточно сильно!
— Люблю, как могу.
— Мало. Нет, мало. Никогда нельзя любить достаточно!
— Да, должно быть, никогда не любишь достаточно. В течение всей жизни никогда, никого. Должно быть, всегда любишь слишком мало — и от этого все человеческие несчастья.

­

Никогда не предпринимай никаких сложных ходов, если того же можно достичь гораздо более простыми способами. Это одно из самых мудрых правил жизни. Применять его на деле очень трудно. Особенно интеллигентам и романтикам.

­

— Может быть, ты предпочтешь салатик? Спаржа весьма вредна для пьяниц.
— Нет, дай мне спаржи! Я человек современный, и меня тянет к саморазрушению.

­

Почему он называет шизофрению болезнью? Разве нельзя было бы с таким же успехом считать ее особым видом душевного богатства? Разве в самом нормальном человеке не сидит с десяток личностей? И не в том ли разница только и состоит, что здоровый в себе их подавляет, а больной выпускает на свободу? И кого в данном случае считать больным?

­

Разве ветер запрешь? Чем он станет? Затхлым воздухом.

­

— Что бы ты сделал, если бы знал, что умрешь через месяц?
— Вероятно, продолжал бы жить, как живу теперь, иначе у меня весь этот месяц было бы такое чувство, что я до сих пор жил не так, как следовало.

­

У каждого своя смерть, он должен пережить её в одиночку, и тут никто не в силах ему помочь.

­

Слёзы полны воспоминаний.

­

Многие люди добры и честны, пока им плохо живется, и становятся невыносимыми, едва только их положение улучшится, особенно в нашем возлюбленном отечестве.

­

Я где-то читал, что моржи остаются совершенно равнодушными, когда охотники, нападая на стадо, убивают дубинками их соседей, — и я видел, как во время войны целые народы вели себя совершенно так же.

­

Добро тоже таит в себе опасность, оно может причинить больше разрушений, чем простенькое зло.

­

Мне очень хочется уйти, но что-то заставляет меня остаться. Если человеку представляется случай помучить себя, он не так легко и откажется от этой возможности.

­

Мне начинает казаться, что с истиной о смысле жизни дело обстоит примерно так же, как с жидкостями для ращения волос: каждая фирма превозносит свою, как единственную и совершенную, а голова Георга Кроля, хотя он их все перепробовал, остается лысой, и ему следовало это знать с самого начала. Если бы существовала жидкость, от которой волосы действительно бы росли, то ею одной люди и пользовались бы, а изобретатели всех других давно бы обанкротились.

­

На фронте, когда нас заставляли присутствовать при богослужении и служители разных вероисповеданий молились о победе немецкого оружия, я размышлял о том, что ведь совершенно так же молятся за победу своих стран английские, французские, русские. американские, итальянские, японские священнослужители, и Бог рисовался мне чем-то вроде этакого озадаченного председателя обширного союза, особенно если молитвы возносились представителями двух воюющих стран одного и того же вероисповедания. На чью же сторону Богу стать? На ту, в которой населения больше или где больше церквей? И как он это так промахнулся со своей справедливостью, если даровал победу одной стране, а другой в победе отказал, хотя и там молились не менее усердно! Иной раз он представлялся мне выгнанным старым кайзером, который некогда правил множеством государств; ему приходилось представительствовать на протяжении долгого времени, и всякий раз надо было менять мундир — сначала надевать католический, потом протестантский, евангелический, англиканский, епископальный, реформатский, смотря по богослужению, которое в это время совершалось, точно так же, как кайзер присутствует на парадах гусар, гренадёров, артиллеристов, моряков.

­

Ставить человеку в вину его молодость — самое неубедительное возражение, какое можно придумать.

­

Но, видно так уж повелось на свете: когда мы действительно что-то начнём понимать, мы уже слишком стары, чтобы приложить это к жизни, так оно и идёт — волна за волной, поколение за поколением, и ни одно не в состоянии хоть чему-нибудь научиться у другого.

­

Добродетель, юность и наивность! Если их утратишь, то уж безвозвратно! А что безнадежнее многоопытности, старости и холодного рассудка?

­

Когда человек поет, он не крадет, не убивает и не пытается свергнуть правительство.

­

— Никогда не следует искушать своё счастье. Ещё одно ценное правило.

­

Мы то и дело забываем, что живем на этой планете лишь недолгий срок. И потому страдаем совершенно ложным комплексом мировой скорби. Словно нам предстоит жить вечно.

­

А жизнь, хорошая или плохая, все равно есть жизнь, это замечаешь, только когда вынужден ею рисковать.

­

Моя комнатенка полна теней и отблесков, и вдруг одиночество, словно обухом, оглушает меня из-за угла.

­

Вы заметили, что священники и генералы доживают до глубокой старости? Ведь их не точит червь сомнений и тревог. Они много бывают на свежем воздухе, занимают свою должность пожизненно, и думать им незачем. У одного есть катехизис, у другого — воинский устав. Это сохраняет им молодость. Кроме того, оба пользуются величайшим уважением. Один имеет доступ ко двору Господа Бога, другой — кайзера.

­