«Я хорошо помню тот день — день начала войны»

7 May

Я хорошо помню тот день — день начала войны. Мы высыпали во двор, стояли гурьбой у нашего дома в Денисовском переулке. Мужчины сели в круг (кто стул вынес, кто на скамейку присел), а женщины, дети, подростки ну просто за ними. И был у нас такой дедушка, дед Гриша — вот он слово держал. Обсуждали долго, сложно, и в конце он говорит, как бы подводя черту под обсуждением: «Ну в общем, это долгая история. Одолеем, но не сразу. Я думаю, будет небыстро, месяца на три это всё…» А мне 14 лет, на дворе погода такая, самая летняя, ласковая, когда не удушливая жара, но уже тепло. Я закончила семь классов, впереди каникулы, стою и думаю: «Как долго… Всё лето будет война, а ведь такое хорошее лето». Три месяца мне казались очень долгим сроком. Кто бы мог подумать, да, что дальше будет?..

Нина Соловьева, 14 лет (справа в нижнем ряду). Выпускная фотография после 7 класса. Май 1941 года. Через месяц началась Великая Отечественная война
Нина Соловьева, 14 лет (справа в нижнем ряду). Выпускная фотография после 7 класса. Май 1941 года. Через месяц началась Великая Отечественная война
Нина Соловьева весной 1945 года. 19 лет
Нина Соловьева, 14 лет (справа в нижнем ряду). Выпускная фотография после 7 класса. Май 1941 года. Через месяц началась Великая Отечественная война
Нина Стручкова (Соловьева) с мужем Федором. Лето 1953 года
Нина Соловьева, 14 лет (справа в нижнем ряду). Выпускная фотография после 7 класса. Май 1941 года. Через месяц началась Великая Отечественная война

...После того дня, как дед Гриша сказал про три месяца, всё закрутилось — как вспомню, так ощущение, что фотографии быстро-быстро пересматриваю, отдельные кадры, вспышки. Нас в семье было три сестры: я старшая, средняя Зина и младшая Лариса. Лариса вообще родилась только в 1939 году, совсем была маленькая. Мама моя, Лидия Никитична Власова, и отец, Александр Яковлевич Соловьёв. Отца призвали, он был 1900 года рождения — легко сосчитать, что ему был 41 год, когда началась война. Мы с матерью и сестрами уехали в эвакуацию, но очень ненадолго — отец через пару месяцев написал нам, что быстро война не кончится, и велел в Москву вернуться, потому что счел, что тут будет легче выжить. Условились, что когда он будет проезжать мимо Москвы, то будет сообщать день и примерное время, а мы должны подходить к Электрозаводскому мосту и ждать. Это место, где пересекаются теперь улица Гастелло с Бакунинской. Мы шли с мамой и стояли — первый раз зимой, в лютый холод. И правда: шел поезд, замедлил ход, и отцов товарищ столкнул по заснеженной горке в нашу сторону коробку. Она соскользнула к нам по снегу, скатилась, будто на саночках. Там был папин паек, который он ежедневно по чуть-чуть копил, чтобы отдать нам, когда будет ехать мимо. Мне казалось, что я мельком видела отца, хотя это вряд ли может быть правдой.

Отец был человеком немногословным, закрытым. О фронте не рассказывал почти ничего, одну только историю я из него вытянула. Как-то они забирали раненых, кругом бомбежка, чуть отъехали, и вроде стало тише. И тут немецкий самолет подлетел низко, стал кружить над ними. Пилот стал делать машинисту знаки, поднимая то один, то два пальца вверх. «Спрашивает, сколько сбросить бомб», — решил отец и стал дико, страшно размахивать поднятыми вверх и скрещенными над головой руками. Ему было дико жаль не столько себя, сколько тех людей, которых вытащили из адской мясорубки: измученных, искореженных, полуживых, но всё ж таки живых. Самолет улетел, так и не сбросив ни одной бомбы. Не ясно: то ли не было, то ли стало жаль отца и пассажиров.

Когда мы вернулись в Москву, я стала ходить с подругами в госпиталь, что организовали недалеко от дома, в Гороховском переулке. Делали всё, что придется: стирали бинты, помогали перевязывать и мыть раненых. Это был ужас. Помню, в первые дни был один солдат, совсем молодой, на несколько лет меня старше. Он иногда приходил в себя из горячечного бреда и звал меня: «Сестричка, а сестричка, ну чего так ноги болят? Что со мной?» А я знала, что ему оторвало обе ноги, поэтому что-то не очень внятное в ответ говорила и как могла пыталась отвлечь от темы.

У меня была лучшая подруга, тоже Нина, мы были ровесницы, вместе в школе учились и жили рядом. Когда возвращаешься домой с работы, хочется рухнуть в кровать в чем была, не разуваясь, и провалиться в сон. А часто выходило так: зашел, а тут сирены. Это значит, надо бежать в ближайшее бомбоубежище и там отсиживаться ночь. И вот как-то мы подошли к дому — и как начался этот вой. Нина махнула рукой и сказала: «Ай, как надоело. Я остаюсь дома». А мои как раз высыпали на улицу, подхватили меня, мы побежали. Я не успела толком с ней поспорить, хотя тоже думала: «Как же всё надоело». Бомбежки были едва ли не каждый день, а иногда два раза за день. В ту ночь в Нинин дом попала фугаска — не осталось камня на камне и доски на доске. Так я осталась без моей Нины.

17 ноября 1941 года мне исполнилось 15 лет, и я пошла работать на завод имени Войтовича. До войны здесь располагались главные вагонные мастерские Курской железной дороги, а во время войны на площадях завода производили снаряды, отдельные детали для «катюш», собирали бронепоезда и санитарные поезда… В июле уже ввели рабочие карточки, по которым давали продуктов больше, чем по детским и иждивенческим, а работать кроме меня было некому: Зина и Лариса были маленькие, мама сидела с ними. Мы работали в три смены по восемь часов, всегда в разное время. Это такое состояние, когда ты путаешь, где день, где ночь, где ты. Просто бесконечный конвейер перед глазами. Морозы были под 40 градусов в ту зиму, иногда отработаем с ребятами, а нет сил идти домой. Понимаешь, что сейчас выйдешь, ноги подкосятся, упадешь в снег и заснешь. Что это значит? Значит, замерзнешь на смерть. У нас был мастер один — уже старенький дядя Толя, непризывной. Он нас, подростков, очень жалел, и когда видел, что мы совсем ошалелые, заводил тихонько в теплый угол и разрешал там поспать. Бывало, что и домой идти уже нет смысла, потому что проснешься, а твоя смена начинается. Там мне сделали первую трудовую книжку, а после войны предлагали там остаться и работать, говорили, помогут в техникум устроиться. Но я ушла, хотя и была благодарна им. Просто, понимаешь, я больше не могла всё это видеть... Мы все, кажется, не могли друг друга видеть, потому что смотришь в глаза человеку, а там ты сам отражаешься. Нет, не могла. Ушла.

Текст: Александра Лаврова
Корректор/литредактор: Варвара Свешникова
Фотографии из семейного архива автора

Тех, кто прошел войну и дожил до 75-летия со Дня Победы, осталось совсем мало, а ведь Великая Отечественная коснулась практически каждой семьи. Если еще возможно, попробуйте поговорить с ними. Если уже нет, запишите по памяти то, что они рассказывали когда-то.
Александра успела записать рассказы двух очень разных женщин — своих бабушек — о том, как они жили и работали в тылу. Делитесь историями своих близких в комментариях.