Татьяна Глушкова: Неохристианам

Татьяна ГЛУШКОВА (1939 - 2001)

НЕОХРИСТИАНАМ 

В моем роду священники стоят, 
как Львы Толстые бородами вея, 
и подымают перст, и не велят 
юродствовать и праздно лить елея. 
Буравят взором. А нагрудный крест 
к людским устам насильственно не тычут. 
И потому — я старше этих мест, 
где праведники в пекло души мечут. 
И потому — покуда я иду, 
мне видно: удлиняется дорога 
что до порога отчего — в чаду 
дворянских лип, — что до босого Бога. 
Он исходил… Тебя ль, моя страна, 
иль горний путь безвестного страданья, 
поскольку чаша — выпита до дна 
той, гефсиманской, иль рязанской ранью. 
Не знаю… Не дано мне сосчитать 
ни ясных звезд, ни жадных капель горя, 
ни тех песчинок, что текут, как рать, 
под ветром — или спят на бреге моря… 
Исповедимы ль вещие пути? 
Кромешна ночь духовного недуга. 
Так что ж она поет в моей груди, 
что горлинка, неправедная мука? 
И никому не выдам, что за весть 
мне шлет рассвет: оливу иль осину… 
Сжимаю рот — да не исторгнет лесть. 
Виски сжимаю. Разгибаю спину.


И вот стою, не сломлена тобой, 
сонм плотоядных, хищных черноризцев, 
отделена пылающей каймой 
цыганских маков да кабацких ситцев. 
Отчуждена от благостных затей 
земных богов, рассевшихся широко. 
Мой храм уходит в землю до бровей: 
в бурьяне локон волжского барокко… 
Нарышкинских наличников разлом 
да строгановских маковок соцветья, 
не трону вас ни духом, ни пером: 
то вправе только нищие и дети. 
Кудрявится коринфский завиток, 
что листик в той Перуновой дубраве: 
Влас перенял, а может, Фрол-браток, — 
равно лежат во прахе да бесславье! 
Равно погребены глухой травой 
останки бора и останки камня, 
литья — с бегучей вязью круговой, 
шитья — в кругу лучины стародавней… 
Не подыму я этот зримый град, 
незримым градом — стану ли кичиться? 
"Не хлебом…" — златоусты говорят, 
пока горит российская пшеница. 
Емелям этим — только бы молоть, 
кимвалить на распаханном погосте. 
А я смотрю: какая ж это плоть — 
в мучицу, пыль измолотые кости? 
Они высоким облаком плывут — 
и луч сквозит над скорбною грядою; 
они — как дух, что вырвался из пут 
у самого безверья под рукою.

* * *
Таким ли был народ, иным ли,
чем он об этом прорыдал?..
Пред нами лик его задымлен —
приметен только пьедестал.

Задымлен лик того народа,
чье с е р д ц е-з о л о т о, чей вид
так прост, как русская природа:
лесок, овраг, а дух — летит!..

Но коль подумаешь о милых,
ничуть не знаемых в лицо,
густеет рожь, а на могилах
цветет Некрасова словцо.

Манит проезжая улыбка,
блестит соленая слеза.
Кричит ямщик, воркует зыбка,
пылает девичья краса.

Селенья... Чем вы знамениты?
Мороз, рекрутчина, страда...
Румянец русской Афродиты
как разглядел он в вас тогда?

И тем подобен он Гомеру,
певцу ахеян, мудрецу,
что знал возвышенную меру
и к богоравному венцу

возвел наш род...
           И вот в страданьи
ты зришь не ярый гнев богов,
но знак охранной Божьей длани,
кровавый, тяжкий, но — Покров!

В сыром тумане нависает,
при первом солнышке горит...
Не знаем сами, как спасает
тот стих, что сердце бередит.

Он добр, язвителен ли, строг ли,
но в нем навек впечатан лик:
незримый нам наш тайный облик
хранит поэзии язык...

Таким ли был народ, иль хуже, —
едины: Кто его создал,
и кто, стучась в мирские души,
возвел его на пьедестал.
22 февраля 1994

ТРЕТИЙ РИМ 
В нашем Третьем Риме 
(а Четвертому — 
кто не знает? — 
на земле не бывать!) 
по воскресеньям 
добрые нэпманы от демократии 
кормят бесплатным обедом 
нищих 
ветеранов войны. 
Той самой, 
доисторической, 
которую звали 
Великой 
Отечественной 
войной, 
поскольку было Отечество 
и у живых, 
и у мертвых. 

Если подумать об этом — 
об обеде из трех блюд, 
с теплым мутным компотом 
из сушеных, 
уже безымянных 
фруктов; 
если подумать 
о нищих спасителях Родины, 
спешащих, 
старчески волочащих 
полвека тому 
простреленные ноги, — 
чтобы поспеть 
к часу благодеянья; 
если подумать о том, 
что, уходя 
восвояси — 
есть эти норы-свояси 
в катакомбах-руинах Рима? — 
что, уходя, 
они — Господи, слышишь ли это? — 
благодарят 
кормильцев, — 

то уже ничего не рифмуется, 
ничего не звучит 
(даже пыльного марша 
громовых духовых 
не слыхать), 
потому что смолкают музы, 
когда умолкают 
пушки.