Политика VS Этика.

21.09.2017

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в национализированном доме инженера-строителя Н.Н. Ипатьева в городе Екатеринбурге по приказу большевистского правительства и постановлению местного органа рабочего самоуправления были расстреляны шесть взрослых мужчин и женщин и пятеро подростков.

Среди убитых были: Николай, Александра, Ольга, Мария, Анастасия, Татьяна, Алексей Романовы, лейб-повар Иван Харитонов, комнатная девушка Анна Демидова, лейб-медик Евгений Боткин и камердинер полковник Алоизий Трупп. На следующий день 18 июля в Алапаевске были сброшены в выработанную шахту и спустя несколько дней умерли Елизавета, Сергей, Иоанн, Константин, Игорь Романовы, а также Владимир Палей, Федор Ремез и сестра Варвара. Месяцем ранее в ночь с 12 на 13 июня в лесу под Пермью были убиты Михаил Романов и его секретарь Брайан Джонсон. Спустя полгода, в конце января, в Петрограде были расстреляны Павел, Дмитрий, Николай и Георгий Романовы. Казни проводились под разными предлогами - из-за угрозы освобождения узников, из-за риска контрреволюционного переворота, в отместку за расстрел Карла Либкнехта и Розы Люксембург в Берлине. Всегда без суда и следствия. Всегда неожиданно для жертв. Большинство тел были обнаружены или во время Гражданской войны, или в начале XXI века после проведения специальных экспертиз.
Эти случаи были не единственными казнями известных и высокопоставленных особ в 1918-19 гг., совсем не единичным был и случай убийства государя и его близких в годы революционных волнений, тем более неслучайной казалась гибель именно бывшего российского императора, чей дедушка был взорван народовольцами чуть менее чем за 40 лет до описанных событий. Эти казни не выглядят чем-то из ряда вон выходящим на фоне развернувшегося по всей стране красного, зеленого и белого террора, унесшего жизни десятков тысяч людей. С политической точки зрения, расстрел всех этих людей был абсолютно объясним и мотивирован конкретной необходимостью: любой из представителей царской семьи, находившийся в ближайшем родстве с отрекшимися Николаем, Алексеем и Михаилом, был реальной угрозой для советского правительства. Все они могли стать иконами контрреволюционного движения, причем нельзя было ручаться, что содержание их в заключении или высылка будут достаточно надежным способом изоляции.

Так же, как и большевики, поступали многие политики с древнейших времен, даже российские императоры – Екатерина II, например, очень боялась, что находившийся в заточении с малолетства Иван VI, четвероюродный брат ее сына Павла I, сможет претендовать на престол, равно как боялась и претензий мужа – и оба погибли при очень странных обстоятельствах. В российской политической жизни начала ХХ века было возможно оправдывать взрыв на даче Столыпина, вследствие которого чуть не погибли все члены его семьи, или убийство дяди Николая II московского ген.-губ. Сергея Александровича, а также нескольких министров и начальников (иногда вместе с семьями). То есть с политической точки зрения все обозначенные казни, как бы это страшно ни звучало, могли бы быть оправданы обществом. Но этого почему-то не произошло. Что случилось? Кажется, что все дело в коренном перевороте, произошедшем в восприятии царя и его семьи в начале XX века. Политики и политические конфликты в обществе модерна воспринимались обычно через призму другой этики. Людовика и Марию-Антуанетту, Нея и Мюрата, Розу Люксембург и Карла Либкнехта «можно казнить», потому что они участвуют в политической игре, а там совсем другие этические нормы – их убийство производится в интересах общества.

А царская семья в России почти с самого начала правления Николая перестала быть политической единицей, и государь перестал быть исключительно политической особой – царь почти не занимался государственными делами, находясь на поводу у своих министров и общества, а не управляя ими. Зато у государя был вполне буржуазный дом, хобби, увлечения, смешное прозвище, его дети и жена играли в теннис и одевались по моде, в печати с ним можно было не соглашаться, критиковать, даже поучать. На семью Николая Александровича Романова стала распространяться обычная буржуазная этика, согласно которой подлое убийство без суда и следствия в подвале, в шахте, в лесу, в тюремных казематах всех подряд, включая слуг, жен и детей – это преступление, которое не может быть оправдано. Государь, который традиционно был фаталистически обреченным героем трагедии, здесь вдруг становится героем мелодрамы, в которой публика надеется на счастливое избавление. Именно это вызывает странное противоречие в причислении царской семьи к сонму страстотерпцев наравне с князьями Борисом и Глебом. Борис и Глеб погибают, имея возможности к борьбе, но не сопротивляясь, отдают себя на заклание как герои с совершенно нечеловеческой (читай: немодерновой) логикой. Последние Романовы же погибают в страшной революционной мясорубке, сопротивляясь до последнего (Николай перед расстрелом кричит «Как, как? Перечитайте!»), надеясь на избавление, но не обретая его. В этом смысле они такие же жертвы террора, как Николай Гумилев и семья Таганцевых, Мандельштам, Мейерхольд и Бабель. И в этом смысле они гораздо человечнее, понятнее и ближе нам современным.

Автор статьи - Петр Мазаев - специально для "КМ" и @RUssianHistory_

Подписывайтесь на наш канал, ставьте лайки и мы будем радовать Вас новыми историями от наших авторов!