Глаза Джексона Поллока

Павел СЕЛУКОВ

Я поднялся с кровати, и кровать исчезла в стене. Из другой стены выехал стеллаж. На второй полке сверху стоял пенал или сундучок, как я его называю. Я открыл крышку и посмотрел на три пары глаз. За окном расходился погожий день. Эти несколько минут самодисциплины здорово наполняют мою жизнь эмоциями. До 2049 года мир торчал на веществах. Всё ради эмоций, как вы понимаете. Крэк, винт, фен, герыч, "соль", спайс, кока, ганджубас, мак, ханка, "крокодил", мет. В 2049 году компания "Эппл" выпустила аттракцион "Eye" или "Глаза" или АУЕ, как назвали его в России.

Аттракцион технологически сложен, но в применении прост. Ты берешь глаза великого человека и вставляешь их себе, чтобы посмотреть на мир с его колокольни. Мы все чуть-чуть превратились в киборгов, а глаза меняли на искусственные лет в сорок, потому что это удобнее и практичнее, чем ходить в ретроградных линзах. Я заменил свои в тридцать. Когда эта мода набрала обороты, компания "Эппл" запустила "Eye". Любой человек с деньгами отныне мог посмотреть на мир глазами Поллока, Феллини, Малевича и т.д. Короче, начиная с двадцатого века, потому что к мозгам, умершим раньше, компания "Эппл" доступа не имела.

Аттракцион "Eye" родился из стыке виртуальной реальности, нейронных сетей и медико-психологических исследований. Достаешь искусственный глаз, вставляешь АУЕ и луч с внутренней стороны устройства транслирует в мозг картинку, вернее, преломляет существующую реальность определенным образом. В этом луче всё ноу-хау. Я затрудняюсь объяснить лучше, точно так же, как раньше мы затруднились объяснить в деталях устройство примитивного айфона. Вообще, тогда стало ясно, что мир будет меняться именно на стыках. Науки и жанры уже дожевали себя и теперь тянулись друг другу, желая обновиться, напитаться чужим кислородом. Слово "синтез" стало гимном нашего времени.

В самом начале АУЕ был примитивным и штырил не особо, однако с каждым годом качество мировосприятия росло. К 2056 году оно стало таким впечатляющим, что заштырило всех. В 2058 году аттракцион "Eye" законодательно запретили во всех странах мира. Люди отказывались из него выходить, то есть доставать чужие глаза. Меня тоже накрыло этой волной. Мои родные глаза - глаза дальтоника. Искусственные глаза, которые я поставил в тридцать лет, повысили светоощущение, но незначительно.

Зато когда я вставил в глазницы АУЕ, мир впервые заиграл красками. Не знаю, с чем это сравнить. Это, наверное, как идти по пустыне, умирать от жажды и вдруг попасть под ливень. Или выбежать из карцера на Лазурное побережье. Глаза, которые я вставил, были глазами Джексона Поллока. В тот день я увидел, что такое охра, киноварь, сурик, крон, умбра, кобальт. Это походило на второе рождение. Мои глаза, то есть не мои, но в то же время мои, превратились в орган чувств, эрогенную зону, нечто настолько самодостаточное, что я готов был выстроить вокруг них свою жизнь.

Естественно, я не достал их ни через день, ни через месяц, ни через год. В августе 57-го мое сознание помутилось. Мозг будто бы не выдержал мировосприятия Поллока. Собственно, тогда-то я и понял главную ошибку "Эппл". Они забыли про человеческую фантазию, эмпатию и культ индивидуальности. Сами по себе глаза Поллока не программировали меня быть им. Они просто транслировали в мозг некоторую картинку, по мнению разработчиков "Эппл", спектрально-чувственно похожую на ту, что видел Поллок. Но штука в том, что я программировал себя сам. Я прочел все книги о Поллоке. Пересмотрел все его картины. Я стал одеваться, как одевался Поллок. Поступил на курсы английского. Закурил "Лаки Страйк". Я даже перестал воспринимать жизнь, как экзистенциальную драму, а стал видеть в ней только случай. Конец пришел, когда я купил холст и краски.

Моя неспособность создать шедевр породила внутренний разлад и трудоголизм. Я бросал краски на холст снова и снова, снова и снова, снова и снова. И не рождал ничего. В ту пору я еще был женат, но между мной и женой встал Поллок, и никто из нас не сумел его перепрыгнуть. Теперь я понимаю, что это была стена отчуждения. Даже — Великая китайская стена отчуждения, которую надо штурмовать с тем же жаром, с каким штурмуют небо. Однако штурмовать стену и небо одновременно невозможно, а мне казалось, что я штурмую небо и нет ничего важнее этого. Жена ушла. Она не думала, что я безумен. Никто из нас тогда не связывал безумие с аттракционом "Эппл".

Вскоре меня увезли в психиатрическую больницу. В тот день закончились холсты, и я по наитию выбежал в подъезд, чтобы бросать краски на стену. Я был в одном халате, но снял его, потому что вспотел. Соседи вызвали полицию. Вслед за полицией прибыла бригада врачей. На меня надели смирительную рубашку и увезли в психдиспансер. Я заговаривался. Называл себя Джексоном Поллоком. На следующий день из меня достали АУЕ. Мир подернулся бесцветием. Черно-белая палата стиснула плечи. Я хорошо помню, о чем тогда думал, вернее, о чем чувствовал. Меня разлучили с любимым. Не передать словами. Я выл. Я бился на вязках, как жерех на крючке. Мне вкололи химию. Химия была повсюду — в моих венах, во рту, в еде. Во всяком случае, мне так казалось.

Только через месяц я стал забывать Поллока. Это было забывание химическое, неизжитое, связанное только с препаратами, но не с доброй волей. Я был открытой раной, облепленной черными мухами воспоминаний. Однако ни красного, ни черного я уже не видел. К доброй воле меня повернул случай (опять случай, Господи!) Я зашел в туалет и прикурил сигарету. В туалете стоял сумасшедший, который считал своей святой обязанностью курить сигареты. Он не просил их у курящего, он стоял напротив, вытянув шею, как собака, и не сводил глаз с огонька. Я хотел оставить ему покурить, но вместо этого бросил окурок в урну, куда-то между обрывков испачканной калом бумаги. Сумасшедший нырнул в урну и вытащил окурок. Вытер пальцем фильтр. Присосался тонкими губами. По дебильному лицу растеклось блаженство. Я содрогнулся. Я знал, что все будет именно так, но все равно это сделал. Это был мой акт жестокости. Не Поллока, а именно мой. Я хотел унизить сумасшедшего. Я хотел увидеть мерзость. Я хотел, чтобы рядом существовало что-то более жалкое, чем я.

Через год меня выписали. Пока я выживал, АУЕ был снят с продажи и запрещен по всему миру. С ума сошел не только я. Жертвы аттракциона исчислялись сотнями тысяч. Было даже несколько попыток революций (глаза Че Гевары, Ленина, Кастро). Застенки психбольницы я покинул дождливым сентябрьским днем. Едва я ступил за порог, серость пробралась за шиворот, залезла в глаза и уши. Я дышал мокрым воздухом, пытаясь распробовать хотя бы его, но не мог и этого, будто после лечения все мои рецепторы атрофировались. Дома я прошел на кухню, сел на стул и закурил. Пустая квартира молчала в мои сорокалетние уши. Я попробовал заплакать. Мне хотелось проникнуться. Не важно чем, лишь бы проникнуться до душевной дрожи.

Я включил музыку, головизер, сварил вкуснейшие равиоли из семги. Музыка обтекала меня, как река, в которуя я не мог войти. Головизер казался шумом. Семга вязла в зубах, как пластилин. Тогда я достал бутылку виски и напился. Я хотел поймать кураж, может быть, вызвать девушку из эскорт-услуг, но вместо этого уснул на кухне, положив голову на стол. Я пытался что-то читать, но не читалось. Я пытался думать длинные мысли, но они не думались. Я пытался чем-то себя занять, но не мог изобрести занятие. Я пытался выходить в люди, но останавливался уже у подъезда, растерянно просиживая лавку. Я напоминал человека, забывшего очень важное слово, как бы повисшее на языке, но из губ не идущее. И теперь этот человек мечется и зависает, пытаясь вспомнить его во чтобы то ни стало, потому что без этого слова жить дальше невозможно. По ночам мне снились краски. Я трогал охру, целовал кобальт, метал в серую стену сурик, месил злыми пальцами вязкую киноварь.

У меня остались приличные сбережения, и о работе я мог не думать, но всё равно устроился в архив на полставки, чтобы выходить из дома. До архива я дошел только четыре раза. Я не мог выполнять методичную работу. Я перекладывал бумаги, перкладывал бумаги, перекладывал бумаги, а потом стал их рвать. Кипы были ровными и основательными, а я был рванным и зыбким. Это противоречие угнетало, и я привел кипы в соответствие себе. Когда меня выгнали, за мной увязалась юная стажерка, которая устроилась через два дня после меня. Она шла рядом долгое время, а на перекрестке спросила: "Почему вы изорвали документы? Вы не согласны с историей Сталинских репрессий?" Я удивился. Я понятия не имел, что эти кипы содержат историю Сталинских репрессий. Я посмотрел на стажерку и почему-то рассказал ей все. Я выталкивал из себя слова, как рвоту. Мы превратились в два валуна, которых обтекают прохожие. Я будто бы вычерпывал себя, пытаясь добраться к золотой жиле, к самородку своего состояния, чтобы ощупать его языком и, наконец, выплюнуть вон. Не знаю, сколько это продолжалось, но это продолжалось достаточно долго, потому что у меня кончились сигареты. Едва я выдохся, заговорила стажерка. Она рассказала мне про черный рынок АУЕ.

Аттракцион никуда не исчез, сказала она, он ушел в подполье. Я сразу заметила, что вы из наших. Я ношу глаза Франсуазы Саган, и я прекрасна! Я снимаю их на ночь и поэтому жива. Стажерка достала губную помаду и записала номер телефона на моем запястье. Позвоните и вам привезут, сказала она. Если хотите, я могу пожить с вами какое-то время, чтобы вынимать глаза вечером и вставлять их утром. За отдельную плату, разумеется. Я задохнулся. Я поцеловал стажерку. Я сказал - хочу! Я назвал адрес. Я летел домой на такси и чувствовал, как набухает мой член, сжимаемый мягкими пальцами предвкушения. По номеру телефона я позвонил в тот же вечер. Мне привезли четыре пары глаз: глаза Лимонова, глаза Нуриева, глаза Параджанова, глаза Поллока. Стажерка приехала за час до курьера. Ее звали Настасья. Я взъерошил короткие волосы и провел её на кухню. Она спросила — какие глаза вы заказали? Я ответил. Настасья нахмурилась. Вам нельзя вставлять глаза Поллока, сказала она. Какие угодно, только не Поллока. Вы носили их слишком долго, чтобы к ним вернуться.

Я вздрогнул. Я хотел именно глаза Поллока, а другие заказал из жадности. Но я промолчал. Я думал вставить их без спроса. Я думал, Настасья не сможет мне помешать. В одиннадцать вечера прибыл курьер. Я оплатил покупку и торжественно поставил пенал на стол. Раскрыл. Лимонов, Нуриев, Параджанов, Поллок. Ну, здравствуй, Джексон. Настасья сказала — попробуйте Параджанова, он необыкновенно точен, если вы понимаете, о чем я. Я кивнул. Я уже жалел, что Настасья была рядом. Я достал левый глаз и потянулся к Параджанову, чтобы в последний момент схватить Поллока.

Настасья перехватила мою руку. Я попытался вырваться, но не смог пошевелить и пальцем. Настасья положила меня на стол и достала мой правый глаз. Свет померк. Абсолютная темнота обступила меня со всех сторон. Я лежал и не двигался. Я лежал и не мог понять, как хрупкая девушка смогла это проделать. А потом я понял. Настасья была модифицированным киборгом. То-то ее пальцы показались мне железными. Звякнули наручники. Я спросил — что происходит, Настасья? Вставьте Параджанова, если вы против Поллока! Настасья ответила механически. Меня наняла ваша жена. Вы будете жить без глаз ровно год. Есть передовые исследования, которые доказывают действенность такого способа преодоления АУЕ-синдрома. Я отвезу вас за город, где о вас позаботяться. На мои веки легла повязка. Я закричал. Я завыл. Я попытался вырваться. Вжикнул контактный шокер. Свет померк и внутри моего тела.

Через год меня вернули домой. День обретения зрения оказался сильнее дня обретения Поллока. Каждое утро я просыпаюсь и смотрю на глаза Лимонова, Нуриева, Параджанова. Настасья не озаботилась унести их из квартиры. Я смотрю на них ровно три минуты, а потом иду на пробежку. После пробежки я завтракаю и уезжаю в архив. Неожиданно для себя я нашел странное очарование в методичной однообразной работе. Три месяца назад моя жена умерла. Я знаю, что могу вставить в глазницы Лимонова. Или Нуриева. Или Параджанова. Или Джексона Поллока. И оттого, что я это могу, оттого, что меня больше некому остановить, я этого почему-то не делаю. А может быть, я просто боюсь кромешной темноты.