2169 subscribers

Знаете ли вы, какой первый смертный грех у католиков?

Когда я осведомился, какой первый смертный грех у католиков — гордыня — я решил писать эту статью...

Фото: Nikita Sedykh
Фото: Nikita Sedykh

Внутренняя подстраховка мне была не нужна: я две статьи написал об Акутагаве, и в обеих мне пришлось вывести, что он — ницщеанец. Но я подумал, что не мешает и внешняя. И спросил у поисковика: «Акутагава ницшеанец». Второй позицией в списке была моя статья, но первой — чужая. Мол, боролся он с ницшеанством. Это неважно.

Важно, что он о нём знал. Мне хотелось прочесть, как он о Ницше узнал. В Википедии о нём буквосочетания «ницш» нету. Но там есть, что он «поступил на отделение английской литературы филологического факультета Токийского университета». — Ну, так я решил, что там он не мог миновать ницшеанства.

Борхес подбодрил:

«Он постоянно возвращался к Шопенгауэру [и] каппы становятся у него людьми и ничтоже сумняшеся ссылаются на… Ницше».

И ещё в одном месте я нашёл, что он с детства даже знал Ницше, и позже:

«…философия… Ницше, серьезно увлекла студента Акутагаву».

(https://profilib.org/chtenie/108901/lyudmila-saraskina-besy-roman-preduprezhdenie-41.php)

Ну и о католичестве, надо думать, он тоже имел понятие.

А в чём дело?

В том, что меня осенило (имея в виду, что Акутагава ницшеанец), что общего в показаниях в рассказе «В чаще». Показывает разбойник, жена убитого и дух убитого. Все одержимы гордыней и говорят, каждый, что убил он.

Разбойник горд, что ему достался такой сильный противник:

«На двадцать третьем взмахе мой меч пронзил его грудь. На двадцать третьем взмахе - прошу вас, не забудьте этого! Я до сих пор поражаюсь: во всем мире он один двадцать раз скрестил свой меч с моим. (Веселая улыбка.)».

Какая гордыня! Ему нипочём, что его ж казнят. В Японии по сей день есть смертная казнь за убийство — статья 199.

Но он должен рассказать о своей феноменальной победе, собственная смерть его не страшит.

Изнасилованная на глазах у мужа жена говорит, что из гордыни убила мужа (плохо на неё смотрел):

«Все с тем же презрением ко мне муж проговорил одно слово: "Убивай". Почти в беспамятстве я глубоко вонзила кинжал в его грудь под бледно-голубым суйканом».

Себя, правда, она, как хотела, не смогла убить, зато это теперь сделает власть — гордыня опять восторжествовала.

Ну, и дух убитого говорит, что, будучи живым, он потому же покончил с собой — взыграла гордыня.

Возмущённый желанием женщины, чтоб за презрение к ней, выражаемое привязанным к дереву мужем, мужа разбойник убил, разбойник её оттолкнул ногой, а мужу надрезал верёвку. Муж освободился и закололся, раз жена его предала (в принципе согласилась пойти в жёны разбойнику).

Абсурд: каждый говорит такую версию, которая опровергает версии остальных. И никто не врёт. Духу убитого врать незачем. Разбойник смерти не боится (зачем ему врать):

«Подвергните меня самой жестокой казни - я ведь всегда знал, что когда-нибудь моей голове придется торчать на верхушке столба. (Вызывающий вид.)».

И жена хочет смерти, которой она не смогла подвергнуть себя — чего ей теперь врать про что-то.

Остаётся вопрос: почему кинжала (он принадлежал женщине) не было в груди убитого, раз он сам его в себя вонзил (в двух остальных версиях женщина его подняла и унесла с собой).

«И меня [мужа], распростертого на земле, окутала глубокая тишина.

И вот тогда кто-то тихонько подкрался ко мне. Я хотел посмотреть, кто это. Но все кругом застлал сумрак. И кто-то... этот кто-то невидимой рукой тихо вынул кинжал у меня из груди. В тот же миг рот у меня опять наполнился хлынувшей кровью. И после этого я навеки погрузился во тьму небытия».

Это последние слова рассказа.

Мистика? Или подлая, по версии духа мужа, это жена вернулась забрать улику на себя. — Последнее есть порождение меня, суетного, и не должно приниматься в расчёт. Значит — мистика. Иномирие, иными словами. То, что я считаю подсознательным идеалом ницшеанца.

А идеал — нечто позитивное (иначе оно не может быть идеалом живого человека). В христианстве это — тот свет с прощением покаявшихся и Царствием небесным для бестелесных душ. Ницшеанство же — враг христианства (и потому у Акутагавы всё вертится вокруг главного смертного греха католичества, гордыни). Ницшеанское иномирие принципиально недостижимо. И тут — надо как-то суметь себе внушить — позитив.

Это выразить Акутагаве и удалось и не совсем.

Не совсем — словами показания духа убитого не в конце:

«…меня жжет негодование. Вот что сказала жена [разбойнику]: "Ну, так ведите меня, куда хотите". (Долгое молчание.)

Но ее вина не только в этом. Из-за Этого одного я, наверно, не мучился бы так, блуждая во мраке».

Видите, духу убитого плохо в иномирии. Без отмщения (гнев — четвёртый смертный грех в католичестве). Потому дух убитого пришёл свидетельствовать.

А пока дух ещё не совсем расстался с телом, образ иномирия тут, в Этом мире, был прекрасным:

«Когда грудь у меня похолодела, кругом стало еще тише. О, какая это была тишина! В этой горной роще не щебетала ни одна птица. Только на стволах криптомерий и бамбука горели печальные лучи закатного солнца. Закатного солнца... Но и они понемногу меркли. Уже не видно стало ни деревьев, ни бамбука. И меня, распростертого на земле, окутала глубокая тишина».

И не так красиво — последними словами рассказа.

Я уж и не знаю, что дало себя знать, почему иномирие не показано последовательно: принципиальная недостижимость его или отсутствие иномирия в сознании писателя (из-за присутствия в подсознании).

Это слабое место в моём мнении об иномирии ницшеанца: оно, мол, сознанию автора не дано, если он художник. Обращение к подсознанию вообще есть слабое место, пока наука не сможет отличать по сканам чего-то в мозгу, где и когда перед нами подсознательный идеал, а где что-то иное, тоже подсознательное (ну, например, установка на русский язык, возникающая, в частности, из-за кириллицы).

Соломон ВОЛОЖИН