«Каждому отмерен свой срок — кому-то 42 недели, а кому-то 80 лет». Как женщины в России переживают перинатальную потерю

Если набрать в поисковике словосочетание «перинатальная потеря», третьим по популярности запросом будет такой: как это пережить. Героини нашего материала рассказывают о том, как справились с потерей детей, что помогло им пройти через это, и как объяснить близким, что перинатальная потеря — горе, даже если все вокруг считают, что ничего страшного с тобой не произошло.

«Я знала, что его жизнь заканчивается, но он шевелился, я его чувствовала, и, кажется, именно в этот момент осознала, что такое материнство»

История Алии Морозовой

Я забеременела сразу, как только мы c мужем решили, что хотим детей. С первой попытки. И когда в шесть недель на УЗИ мне дали послушать, как бьется сердце моего ребенка, я расплакалась. Я не знала, что его вообще можно услышать! Вся беременность была для меня удивлением.


Алия с мужем. Фото из личного архива

Алия с мужем. Фото из личного архива

Мы с мужем заранее придумали два имени — для мальчика и девочки. На шестнадцатой неделе мы узнали, что это мальчик. Соломон.

До 28 недель все было нормально, а потом я пришла на УЗИ — и выяснилось, что ребенок сильно отстает в росте. Чтобы понять, что происходит, меня в тот же день положили в патологию. Врачи выяснили, что у меня случилось нарушение маточно-плацентарного кровотока — то есть ребенок не получал необходимого количества питательных веществ, поэтому его показатели были почти вдвое меньше, чем должны быть на таком сроке.

Три недели, что я провела в роддоме, мы пытались сделать так, чтобы ребенок набрал вес и смог выжить: мне ставили капельницы, разжижающие кровь. Ничего не помогло — сейчас я думаю, что было уже слишком поздно.

Мне прямо говорили: ребенок, скорее всего, умрет. Мой лечащий врач сказала: «Давай надеяться на чудо», — и я поняла, что шансов мало

Я каждый день делала УЗИ и КТГ (кардиотокографию, которая позволяет увидеть и проанализировать сердечную деятельность ребенка, его двигательную активность, частоту сокращения матки и реакцию малыша на эти сокращения. — Прим. Salt Mag). Чуда не случилось. В один из дней мне сообщили, что мозг и сердце ребенка умирают, делать что-либо уже бесполезно — ребенок не выживет, даже если прямо сейчас сделать кесарево. Нужно просто ждать, пока это случится. Смерть.

Я ждала ее три дня, и это были ужасные три дня. У меня сильно поднялось давление, я перестала спать. Помню, как врачи хотели перевести меня в интенсивную терапию, а я уговаривала дать мне еще пару часов, чтобы успокоиться. Сидела и думала: «Как, почему ты еще жив?» Я знала, что его жизнь заканчивается, но он шевелился, я его чувствовала, и, кажется, именно в этот момент осознала, что такое материнство. Не покупка детских вещей или одежды для беременных. Не то, что принято называть материнским инстинктом. А то, когда ты ждешь смерти своего ребенка, ты уже знаешь, что он умрет, а он — еще нет, и ты безумно хочешь его защитить.

В эти дни я постоянно разговаривала с Соломоном. Гладила живот. В приемные часы приезжал муж, мы вместе пели ребенку песни, что-то говорили. Пытались сделать для него то, что уже никогда не сможем сделать.

Сердцебиение малыша я проверяла уже сама — каждые несколько часов. На третий день приложила датчик к животу — и не увидела сердцебиения. Меня отвели на УЗИ, перепроверить. Развернули ко мне монитор: «Сердце стоит. Все». Это не было неожиданностью, я знала, но все равно пребывала в каком-то тумане. Помню, как вышла из кабинета, почувствовала запах еды из столовой и подумала: «Я пропустила обед». Так проявлялся шок.

Когда ребенок погибает на таком большом сроке, у тебя только один выход — родить его естественным путем. Кесарево делают в редких случаях — боятся сепсиса. Мне дали таблетку, которая стимулировала бы роды, и до того, как принять ее, я ждала час. Роды получилось вызвать только на третий день — организм на 31 неделе беременности еще не был к ним готов, ему нужно было помочь. В эти дни я продолжала ходить в столовую с другими беременными. Большую часть времени сидела в палате, обняв живот. Меня не пугало, что во мне был мертвый Соломон, я чувствовала к нему только любовь.

Мне сразу дали на подпись какие-то бумаги — я только что родила и полусидела в родильном кресле. «Вы согласны на вскрытие и самостоятельное захоронение или отказываетесь?». Что? Я даже не сразу поняла, о чем меня спрашивают. На родах со мной был муж, и мы оба оказались не готовы к такому вопросу. Ведь когда ты беременна, ты не продумываешь план действий на случай, если тебе придется хоронить своего ребенка — ты представляешь, как вы будете жить долго и счастливо. А когда все случается, приходится очень быстро принимать решения, которые потом уже нельзя изменить: брать ли ребенка на руки (потому что если не сделать этого сразу, второго шанса не будет), смотреть или не смотреть на него, подписывать бумаги о праве на захоронение или оставить это роддому.

Сначала мы отказались хоронить Соломона сами, но через несколько часов успели изменить позицию. За несколько часов! У женщины, пережившей перинатальную потерю, должно быть время прийти в себя — хотя бы несколько дней на то, чтобы все обдумать.

Мне очень важно сказать, что не бывает никаких объективных «правильно» и «неправильно»: хоронить или не хоронить ребенка, держать на руках или нет — личный выбор родителей, и осуждать за него ни в коем случае нельзя.

По существующему законодательству похоронить мертворожденного ребенка разрешают только в том случае, если ему было больше 22 недель и он весил более 500 граммов. Если эти критерии не соблюдены, справка о смерти не выдается и похороны провести практически невозможно

Мы похоронили Соломона, а я стала искать поддержки в интернете. Три года назад по русским хештегам #потеряребенка или #потерябеременности в Instagram не находилось ничего. Я набрала английские хештеги #stillborn, #babyloss — и мне выпали тысячи постов. Сначала от этого сносит крышу — от того, как открыто женщины за рубежом об этом говорят. Создают аккаунты, посвященные своим детям, выкладывают фотографии с ними. Мертвыми.


В России тема перинатальной потери табуирована настолько, что о ней даже рассказывать не принято. А о том, чтобы сфотографироваться со своим погибшим ребенком и тем более — показать кому-то фото, не возникает и мысли. Но в Штатах, Австралии, Новой Зеландии это нормальная практика. Во многих странах работают волонтеры-фотографы благотворительного фонда «Now I lay me down to sleep». Когда случается смерть ребенка, их пускают в роддом, где они делают памятные фотографии родителей с ребенком. На них дети будто спят. Это очень нежные фото.

Я увидела, как люди отмечают дни рождения своих детей — задувают свечки на торте, зовут гостей, запускают в небо шарики. Мне это очень отозвалось внутри, поэтому, когда приблизилась годовщина рождения Соломона, мы с мужем решили, что будет праздник. Позвали родителей и друзей, которые весь год помогали нам справляться. Я испекла торт, моя сестра — капкейки с цифрой 1, и это было именно то, что нужно. Теплый семейный вечер.

До того, как это случилось со мной, я не понимала масштабов. Данных не очень много, но в среднем — каждая четвертая женщина сталкивается с потерей. По тем, у кого срок больше 22 недель, статистики нет, но сами женщины — есть, конечно. Значит, потерь еще больше

Я завела аккаунт в Instagram my_solomon и стала писать туда о своих чувствах — это был мой способ справиться с горем. Подружилась с десятками других мам из разных концов света. Мы разговаривали в личке, комментировали, просто слушали и не говорили друг другу ничего, что принято считать поддержкой в России, но на самом деле ею не является. Никаких «Ну ничего, родишь другого» или «Если бы родила, он все равно был бы инвалидом».

Эти фразы я впервые услышала в роддоме. «Приходи через полгода, уже будет можно беременеть», «Все к лучшему». Они делали мне больно — я хотела услышать не это. Хотела, чтобы меня молча обняли, сказали «Мне очень жаль», «Я тебе сочувствую», «Если захочешь поговорить — я здесь». Одна акушерка сказала мне это, и я ей очень благодарна.

Знаю, что те, кто говорил про инвалида или «Все будет хорошо», тоже хотели меня поддержать — одна из акушерок даже расплакалась. Меня никто не хотел задеть. Они просто не знали, что такими словами не поддерживают, не знали, как помочь правильно. Врач не должен быть психологом, но у него должны быть какие-то автоматизмы, которыми он может воспользоваться, чтобы сказать женщине, только что потерявшей ребенка, что ему жаль. Не важно, на самом деле он ей сочувствует или ему все равно.

За три года, прошедших со смерти Соломона, мы вместе с другими активистами создали более открытое русскоговорящее комьюнити родителей, переживших перинатальную потерю. Мы общаемся, встречаемся, чтобы выговориться и помочь друг другу прожить горе. Я нашла перинатального психолога — оказывается, такие специалисты есть! — Марину Чижову и сначала обратилась к ней со своей тревогой и психосоматикой (я перестала спать), а затем поняла, что тоже хочу помогать другим родителям.

Я окончила ее курс «Работа с перинатальными потерями. Психологическая помощь при переживании горя». Нас — а вместе со мной учились психологи, социальные работники, доулы, акушерки и такие же мамы — научили тому, что помощь женщине нужно оказать как можно раньше.

В тот момент, когда она только что узнала, что ей предстоят такие роды, или только что родила. Потеряла ребенка на очень маленьком сроке. Пережила неудачную подсадку эмбриона при ЭКО. Если она переживает это как потерю ребенка и горе — значит, это горе, которое не должно подвергаться сомнению. И если ты в этот момент будешь рядом и будешь говорить правильные слова — ей будет гораздо легче пережить потерю, не раниться об острые углы.

Осенью я иду учиться на клинического психолога в Институт перинатальной и репродуктивной психологии. А сейчас работаю с проживанием горя — индивидуально консультирую как специалист по перинатальной потере и раз в месяц провожу дружеские встречи с родителями, потерявшими детей. Для того чтобы раскрыться, человеку может потребоваться и несколько часов — в этом отличие такой психологической консультации от других. На своем сайте я написала: «Если нам потребуется говорить три часа — мы будем говорить три». О чувстве вины, страхе новой беременности, непонимании со стороны близких, которые иногда говорят: «Ничего ведь не произошло — это был плод, а не человек. Отпусти уже, ты уже месяц плачешь, сколько можно ныть».

Мне повезло с близкими. Они сыграли огромную роль в том, что я теперь могу заявить: этот ребенок был. Он существовал, а я стала мамой.

Читать еще две истории