Не нужна нам такая, сынок! Одни будем жить!

Савелий вывел Карего из сарая. Перед тем как запрячь, ласково потрепал по гладкой упругой шее.

— Ух, ты! Животина моя родная, — Савелий растроганно припал лицом к морде лошади и повел Карего к саням.

Сегодня у Савелия, возившего из города хлеб в сельмаг, был особый, прибыльный рейс. Дрова, которые он переправлял в город помаленьку, можно было продать целым возом.

На дно саней он уложил ряд ровных нетолстых березовых кругляшей. Двухметровку. На них поставил хлебный фургон из фанеры, покрашенный в зеленый цвет. Чтобы не ерзал по гладким стволам, заклинил фургон с боков двумя дополнительными бревнами.

Потом разобрал вожжи, встал на концы бревен позади фургона и тронул лошадь:

— Давай, Карюшка! С богом! Сегодня у нас потяжелей малость.

За деревней дорога брала круто вниз, в ложбину, ведущую к озеру, и Карий, приседая на задние ноги, давился хомутом, переступал осторожно. Савелий всегда жалел лошадь в такие моменты и норовил обласкать добрым словом.

— Сейчас мигом сбежим, с этой горушки! А там ровно покатим! — подал голос и в этот раз.

Ободренный мерин перестал осторожничать, с отчаянной дерзостью пустился вскачь, сбивая задними ногами наседавшие сани.

— Что ты! Что ты, милай! —придержал его Савелий.

Савелий овдовел два года назад.

Жениться, обзаводиться хозяйкой ему все-таки, видно, придется. Хоть из- за сына Юрки, хоть из-за всего прочего. Как ни крутись, а того не минуешь.

Тяжело Савелию без жены, ох, как тяжело! И все ее, Дусины, последние денечки на земле вспоминаются. Из больницы после операции вернулась вроде веселая — подлечили. Ходила по дому, все сама делала. А через месяц слегла и не встала больше — таяла, истончалась, белела лицом и слабела. Он знал: не поправится. В мае попросила жена вынести ее на свежую травку попрощаться с миром. Вынес Савелий свою Дусю, невесомую, в сад за домом, опустил на траву под яблоней, приоткрывшей розовые бутоны.

— Ну вот... И хорошо, — прошептала она и попросила уйти, оставить одну.

Савелий послушался, но не совсем. Обошел вокруг дома и с другой стороны, из-за двора, стал доглядывать: боялся, не сделалось бы жене худо.

— За что? Господи, за что? — услышал Савелий стон-шепот жены и вздрогнул: столько было в нем тоски и отчаяния, нежелания уходить из жизни. — Да я чище всех жила. Никому зла в мыслях не имела. А срамила кого— сдуру, сбреху...

Жена безутешно зарыдала, уронила голову, застыла.

Заплакала Дуся, голову запрокинула и крикнула:

— Не за что в тридцать лет! Не за что!

Схоронив жену, Савелий понял: не берег он ее, цены настоящей не знал ей. Поздно это все открылось ему. А при жизни Евдокии и выпивал частенько, и покуражиться любил дома, и блудить на стороне приходилось.

Лелеял Савелий такую думку: перед смертью во всем жене повиниться — да вот и не вышло. Вперед его убралась Евдокия. Остался он со своими грехами один на всем белом свете.

И понять его так, как бы он хотел, никто не сможет. Одна Дуся смогла бы...

В парнях до армии приметил Савелий на гулянье в соседней деревне, что Сонька Лыткина глаз с него не сводит, шушукается с подружками и хохочет громче всех — внимание к себе привлекает. Однажды хотел проводить девушку, а она прыснула в кулачок и убежала. Несмышленая была, лет пятнадцати. А глазами зыркать на него да хохотать беспричинно, душу Савелию теребя, не перестала.

И однажды на покосе он за ней погнался. Норовил в копнах повалить, гибкое дразнящее тело потрогать. Да не догнал: быстра, увертлива оказалась девка. Разозлился Савелий и дружков своих свистнул — Ваську с Колькой. Верховодил он у них. Те мигом сообразили, что к чему, кинулись наперерез девчонке с двух сторон, мигом словили, оробевшую, подвели вырывающуюся к Савелию.

А Савелий глянул Соне в глаза и отшатнулся в смятении: боль, отчаяние, ненависть хлестнули оттуда по нему.

Хотел сказать дружкам, чтоб отпустили, и не успел.

— Дурак ты! Какой же ты дурак! — с плачем выкрикнула девчонка. И побелела вся.

Савелий метнулся в сторону, понял, что переборщил, испортил, сломал что-то светлое, изначальное. К Соне он больше не подходил. И она затаилась, избегала его.

Ушел Савелий в армию служить. Когда в отпуск приезжал, с Евдокией своей сблизился. Остаток службы переписывались. А как демобилизовался, поженились.

О Соне Лыткиной не думал, но невольно настораживался всякий раз, как заходила речь при нем о чьей-нибудь скорой свадьбе в округе: не Соня ли Лыткина выходит замуж? И всегда говорили, не она. К ней тоже сватался кто-то, да отказала.

Приятно было слушать Савелию это. А почему, и сам не знал. Под тридцать лет Софья в город перебралась, в столовую работать устроилась.

— Жениха городского ищет, — засудили бабы в колхозе, да ошиблись: и здесь Софья замуж не вышла. Жила одиноко у тетки на квартире.

И месяц назад на хлебокомбинате объявилась. В пряничном цехе работать стала.

— Может, неспроста это? — мелькнула отрадная мыслишка в голове Савелия, и он сам искал встреч с Софьей. Хотелось ему кое-что уточнить, до конца вызнать душу женскую, неразгаданную.

Пока издали кивали друг другу, близко не сталкивались. Но и этого было достаточно, чтобы здешние бабенки, пронюхав про его вдовство, начали подтрунивать над Софьей, как только он заявлялся.

Вот и сегодня, только Савелий прошелся под окнами пряничного цеха, раздался женский голос:

— Софья, глянь-ко! Твой землячок никак пожаловал! Из-за озера. Какой важный ходит. Что боярин.

— Ее высматривает! — подхватил другой женский голос. — Вишь, как опалилась: мережки красные выступили!

Сконфуженный Савелий пошагал в дальний угол двора, к складам. Сердце застучало чаще, лоб под шапкой взмок, словно словили его на чем-то нехорошем, зазорном.

Кое-как успокоил Савелий себя, повернул назад, и что-то в груди оборвалось, камнем вниз пало: навстречу шла Софья. Торопливо, сбивчиво шла. В руках, словно напоказ, ключи от склада держала. Позванивала ими, поигрывала. Глаза уроненными несла. Но сквозь темные приопущенные ресницы пробивался блеск их, жаркий, отчаянно упрямый.

Савелий робко поздоровался и шагнул в сумет, уступая дорогу.

— Здрасте. Никак вы, Савелий Михалыч? — ответила Софья и подняла широко распахнутые ласковые глаза.

Савелию по душе пришлась эта игра.

— А что, Сонь, иль не узнала? — спросил он, сдерживая радостную улыбку.

— Да что-то помолодели вроде, — зарумянилась Софья. Была она по-девичьи стройная, легкая, с белым чистым лицом, чернобровая.

— Куда уж теперь молодеть. Стареем, напротив, — сумрачно вздохнул Савелий.

— Не прибедняйтесь, пожалуйста. Знаем мы таких старцев, — с переливами в голосе пропела Софья и взглянула открыто на Савелия. Сама покраснела и его заставила покраснеть: вспомнил свои шашни с прежней заведующей сельмагом.

«Обо всем, что творится там, в деревне, знает, — решил Савелий и сник, пристыженный, виноватый».

— На-ка пряничков для Юрки! — Софья сунула руку в карман ватника и протянула Савелию горсть серых кругляшек. Они были теплые, липкие. Но горячее и притягательнее показалась для Савелия рука женщины, которой он невзначай коснулся, принимая гостинец для сына. Софья нагребла и подала еще горсть. Спросила:

— Ему сколько?

Семь летом будет. В сентябре в школу пойдет, — похвастался Савелий, радуясь, что Софья так круто и умело повернула разговор на приятную для него тему.

— Давно не видела... Поди, красавчик растет, весь в батьку? — пытливо стрельнула глазами по лицу и вконец полонила Савелия.

Счастливым, благодарным ей за это сделался. Осмелел и неожиданно выпалил:

— Когда бы взяла да в гости зашла. Чай у своих-то бываешь.,,

И услыхал в ответ:

— Сам бы когда заглянул на чаек. С дороги погреться. Как раз на берегу озера живу. Невдалеке оттуда, где дровишки свои складываешь.

Оторопел от женской смелости Савелий, шутит, наверное, подумал. Вскинул глаза на Софью, а той на большее не хватило, к складам сунулась.

— До свиданьица, Савелий Михалыч! Пойду. Некогда...

Когда сани съехали с озера и стали подниматься в гору к деревне, он кинул вожжи за фургон и соскочил на дорогу. Пошел сзади, покрикивая на лошадь:

— Давай! Чуток осталось! Счас прибудем!

Карий косил назад фиолетовым глазом из-под спутанной гривы, низко клонил голову.

Возле магазина толпились в ожидании хлеба бабы, и в душе Савелия шевельнулась гордость: нужный он человек людям, очень нужный.

Когда подвернул к крыльцу, бабы затолкались, стиснулись у раскрытой двери. Оглядывались на возчика, шушукались :

— Седни рановато пожаловал. Торопился на свиданьице.

— А может, не знает ничего.

Перетаскал Савелий хлеб, подал на подпись завмагу накладную и заглянул в подсобку. Там, за ящиками, и обнаружил Клавдию.

— Ты чего тут, хоронишься? Аль женихи одолели? — по привычке пошутил над тридцатилетней вековухой.

— Вот залаталась, чтоб не смеялся. — Клавдия потрясла перед Савелием полой ватника, где сидела свежая заплата.

— Да ну? — подивился Савелий и похвалил дурочку. — Ну вот. Совсем другое дело. А то вечно ходила, словно по ночам с волками дралась.

— Гладенько стало. Посмотри-ка, — Клавдия словила руку Савелия и провела ей по заплате. — Правда, гладко?

— Правда, — согласился Савелий и почувствовал, что рука уборщицы, горячая и вздрагивающая, крепче и крепче прижимает его руку к себе.

— Не дури! — остерег Савелий и заглянул Клавдии в лицо.

Бледное, оно было запрокинуто, и глаза смотрели на Савелия в тоске и мольбе.

— Не сходись ты с ней. Выгони. Спрокудит она тебя. Я ее знаю. Ушлая она. Нехорошая. Насидела здесь две тыщи и не возвернула! В тюрьму за них пошла!

Савелий оторопело слушал безумную, страстную речь дурочки и сперва ничего не понимал.

— Не о Софье ли она? — подумал сначала. И только с последними словами Клавдии в голову ударило, ворвалось: Анька! Анька вернулась! К нему приехала. Как писала.

Пустой фургон из-под хлеба на снег кинул. Прыгнул в сани, задергал разобранными вожжами, разворачивая Карего. Стоя в полный рост, погнал лошадь вскачь к своей деревне. На поворотах сани заносило, они резко кренились, чертили по насту отводами. Савелий переставлял спруженные ноги, не давал саням опрокинуться набок. В груди клокотала ярость на Анну. На ее письмо из заключения с просьбой приехать после отбытия срока к нему он не ответил. А она прикатила!

В родную Малофеевку Савелий влетел со всего разгону. Издали приметил в одном из окон своего дома розовую косынку, под ней широкое белое лицо и признал: она, Анна, прежняя завмаг, с которой баловался под пьяную лавочку, когда Евдокия лежала в больнице.

— Ох, люди, люди! — застонал, затряс головой Савелий от досады и злобы на себя. Осадил у крыльца Карего, швырнул в передок саней вожжи, стал трудно подниматься по мокрым ступенькам. Размахнул дверь на мост, шагнул в его полумрак и попятился от распахнутой двери в избу. Да поздно было: на грудь ему кинулась маленькая крепкая бабенка, обвила шею надушенными руками, горячо зашептала:

— Милый мой! Ненаглядный! Дождалась-таки!

Савелий напряг шею, отвернул лицо, и Анна повисла на нем, тяжелая, литая, вся притиснулась к нему. Савелий обхватил ее руками и внес, обессиленную, застонавшую, в избу. На миг голову замутил туман, давний, знакомый, неотвратимый. Загустела и остановилась кровь в жилах. Савелий сделал над собой огромное усилие, грубо оторвал от себя Анну и метнулся в горницу.

— Гле тут у меня сынок? Я гостинцев привез!

— Выслала я его. Погулять направила, чтобы встретиться нам не мешал. Как положено встретиться. — Анна припала к спине Савелия, стала стягивать с него ватник.

— Не видел я его чтой-то, — взволновался Савелий и ринулся к окну, зацепив валенком поставленные посреди горницы чемоданы гостьи.

— Что, аль нос воротишь? — услышал позади обозленный голос. — Не нужна, стало быть, такая? Прежняя только нужна была! Денежная, при хорошем месте! Когда и поила и кормила! И в кровать с собой укладывала. Так что ли, Савелий Михалыч? — Анна шагнула к Савелию, уставившемуся в окно, рванула за рукав, поворачивая лицом к себе.

Он скользнул взглядом по ее прищуренным, ядовитым глазам и глухо выдавил:

— Не звал я тебя! Не зва-ал!

— Конечно, не звал! Еще бы из тюрьмы нищую звать. Нужна тебе такая! — вскинулась Анна и заметалась по избе, одеваясь, собирая вещи, что успела разложить.

Шипела злорадно, предостерегающе, давясь злобой унижения:

— Погоди! Поймешь, что просчитался! Пожалеешь! Денежки-то у меня есть! Сберегла у надежных людей. Еще прибежишь, в ножки поклонишься!

Савелий молчал, стоял, отвернувшись к окну, с нетерпением ждал, когда она соберется и уйдет.

— Пособи, кобель чертов! — грозный оклик заставил его повернуться.

Анна, облачившись в плюшевое пальто и белый полушалок, силилась поднять на плечо два чемодана, связанные полотенцем.

Савелий помог.

Анна рванулась вон из избы. Савелий повернулся к окну. Смотрел, как Анна смешно семенит короткими ногами по тропе, как мотает ее из стороны в сторону тяжелый чемодан, закинутый за спину, и думал, что во всем виноват сам, связавшись с ней в нелегкую для себя пору, и по совести должен бы проводить ее до главной усадьбы на лошади. Но не мог.

Только когда Анна скрылась за домами, Савелий вышел на кухню и услышал легкий шорох. Повел глазами и увидел тонкую струйку сухой земли, сочащуюся в щель потолка у трубы.

— Юрашка! Где ты? — позвал Савелий сына и, не дожидаясь ответа, полез на чердак.

Юра сидел на печном борове и, упрямо набычив голову, старательно двигал ногой, подгребал чердачную засыпку к щели у трубы.

— Обиделся на Анну, — зашлось сердце у Савелия. Он метнулся к сыну, сгреб в охапку и понес вниз, нежно, виновато уговаривая:

— Дурачок мой! Обиделся? Ну, прости. Никого нам не надо! Я тебе гостинцев привез.

— Прогнал ее? — жестко спросил сын.

— Конечно! Не нужна нам такая! — обрадовался Савелий.

— А какая нужна? — заглянул сын в глаза отцу.

Не знаю. Никакая теперь, наверно, — ответил Савелий. Он вспомнил про Софью, про пряники, что лежали слипшиеся в кармане, и подумал, как трудно теперь будет все в его жизни.