Власть - женщинам!

19.07.2017

Как живёт город победившего феминизма

«Вы думаете, я что, карьеру хотела делать? Взвалить на себя такой груз, такую ношу? Да я бы лучше дома сидела да детьми занималась!»

Когда умер смотрящий по городу, в Юже зарядил небывалый дождь. Говорили даже, что это слёзы покинутых умершим женщин. И все доски у всех гробовщиков в городе отсырели. Единственные сухие оказались у Мамлены. К ней-то и принесли смотрящего. Мамлена, хоть и шила похоронные венки, покойников никогда прежде не видела: «И подсадить-то страшно было, и посмотреть». Муж, двухметровый и краснощёкий, стоял за спиной, всё говорил: «Лена, ну что ж ты тут…» Мамлена подумала о фабрике, на которой они работают и которая вот-вот закроется, о детях, которых нужно чем-то кормить, и пошла за досками.

С тех пор она сколачивает и обивает гробы уже 20 лет, у неё крупнейшее агентство ритуальных услуг в Юже. То, что гвозди забивает сама, а муж только возит трупы в соседний город, Мамлена скрывает. Это очень по-южски.

Южа — один из самых женских городов России, мужчин здесь меньше трети​*. Женщины занимают в администрации 40 постов из 50 — в аппарате губернатора их называют «южским бабкомом». Женщины управляют крупнейшими заводами, аптеками, таксопарками, мастерскими иконописи, колониями, гостиницами. И очень этого стесняются.

Южа — один из самых бедных городов одной из самых бедных российских областей, Ивановской. Южа — это песок вместо асфальта, болота вместо речек, буйство «кирпичного стиля» в старом центре, резные деревянные наличники на окраине, заросли клюквы в лесу и тучи комаров повсюду. Редкий город, где главное здание — это не администрация, а дореволюционная ткацкая фабрика. В советские времена она была одной из крупнейших, а в 90-е угодила в руки к столичным бизнесменам и стала умирать. Зато расцвело предпринимательство, и вырастили его женщины.

В этих краях с неплодородной землёй, как и в большинстве похожих регионов России, женщины всегда были главными на хозяйстве. А мужчины отходничали: столярничали, писали иконы, торговали на ярмарках, домой приезжали на пахоту и покос. Мужчины оставили отходничество, когда в Юже появилась фабрика. Женщинам работать на ней запрещалось. К ослушавшимся на фабрику приходил священник и, окуривая кадилом, увещевал их идти домой, вспоминает южский краевед Евгений Сметанин. Мужчины ведали кошельком, за ними и было последнее слово.

Всё изменилось после революции. Большевики обязали женщин работать — безработным невозможно было получить талоны на еду. Народный комиссар государственного призрения Александра Коллонтай обещала все хозяйственные хлопоты отдать государству: построить дома-коммуны, детские сады, ясли, прачечные, столовые. Но построили их сильно меньше нужного: например, в Юже с 1920-х годов и до войны были одни ясли и два детских сада на город с населением больше 20 000 человек.

К началу 30-х годов в войнах и от голода погибло больше 10% населения страны. Вторая мировая война забрала на фронт почти всех мужчин и многих женщин. Из Южи воевать ушли 12 000 человек — больше половины общего населения, в основном мужчины. Треть из них домой не вернулась. Это типичные для России цифры. Такого гендерного дисбаланса после войны не было ни в какой другой стране.

«Те, которые с войны вернулись, очень быстро умирали, — вспоминает жительница Южи Валентина Сысуева. — К 1950-му, когда я родилась, два мужика были в соседней деревне, три в нашей. Один из них — мой папа. Конечно, мы его берегли. Сами и косили, и пахали. Хотя до войны это мужское дело было. Ему из щей наших мясо вылавливали да пироги пекли. Но мама не роптала. Деваться некуда. Остальные-то девки погуливали вот с этими выжившими мужиками. Рожали потом. Но из семей уходить никто не уходил — ну прихватил мужичок, ну и ладно. Так все женщины и жили по одной. Про детей жили».

В 1970-е нанятые фабриками вербовщики привозили в Ивановскую область ткачих со всей страны — тогда-то край и стал царством невест. Южская фабрика давала половину рабочих мест в городе, на ней трудились и мужчины, но в 1992 году станки встали на несколько месяцев из-за непришедшей партии хлопка.

Когда фабрика перестала выплачивать зарплаты, мужчины вспомнили обычаи своих предков-отходников и уехали в Москву бить поддоны — огромные деревянные палеты для погрузки овощей — или работать охранниками.

Фабрика так и не оправилась от удара. Теперь редких молодых мужчин в Юже можно встретить в алкогольных отделах магазинов, все они с серыми от небритости лицами и в национальной одежде южских, а может, и вообще всех русских мужчин — в камуфляже. Главный выбритый мужчина в городе — присланный год назад от губернатора мэр — каждый день ездит домой в Иваново.

Пестушка. Анна Васильева и шуба

Леонидовна решила, что у её сыночка будет всё, в тот день, когда не смогла купить ему печенье. Она уже тогда была большой, круглой и гладкой, как буква «О», на которую все в Юже делают ударение. Сама Леонидовна никогда не окала, зато у неё всегда были круглые плечи и ямочки на щеках. Леонидовне было 32, а сыночку, её Лёнечке, «для себя его родила, пусть и от женатого, для себя, не для кого-то», — семь месяцев.

Печенье, которое вчера ещё стоило 100 рублей, вдруг стало стоить 120. На дворе был 1993 год. У Леонидовны не было денег, мужа и работы — были только слёзы, которые Леонидовна выплакала в ту же ночь. Наутро она позвонила на главную городскую фабрику и сказала, что выходит на работу.

Леонидовна тогда ещё не знала, что станет крупнейшей в городе фабрикантшей, что будет приносить треть городского бюджета, что в местной церкви в записках за здравие южские женщины будут выводить её имя — Анна — за то, что Леонидовна вернула им мужей, устроив их на работу. Но именно тогда Леонидовна сделала главный в своей жизни выбор: стать непутёвой матерью.

К 1950-му, когда я родилась, два мужика были в соседней деревне, три в нашей. Один из них – мой папа. Конечно, мы его берегли. Сами и косили, и пахали. Хотя до войны это мужское было.

«Мне врач участковый так и говорил: "Ты же мать непутёвая, сидеть на больничном не будешь, а у Лёни твоего грипп. Так ты сдай его на дневное в больницу, ему там и ингаляцию сделают, и таблеточку дадут"». Сначала с Лёнечкой сидели подруги, потом, году ещё не было, отдали в детский сад. Лёнечка «ни соску не сосал, ни пустышку, орал», так что два раза в день Леонидовна бегала кормить его грудью: полкилометра туда, полкилометра обратно — городок-то маленький.

Фабрика — огромная, краснокирпичная, изогнувшаяся буквой «Г» — в начале 90-х уже задерживала зарплату, но ещё пыжилась, из труб валил дым, и руководство — конечно, женское, «мужики-то пили» — надеялось предприятие спасти.

Фабрика была прядильно-ткацкая: на ней изготавливали ткань, а шили одежду на соседнем предприятии. Дела там шли плохо. Предприятие производило только халаты, да и те не могло продать. Главные женщины фабрики задумали присоединить соседний заводик, акции которого тогда принадлежали швеям. Для скупки Леонидовна подходила идеально. Она стала ткачихой в 15 лет и дослужилась до главы профкома: и в тканях понимала, и людям объяснить то-сё умела.

Мы сидим у Леонидовны в большом кабинете, где из украшений — только несколько икон. Без стука заходит парень с помятым небритым лицом, в камуфляжных штанах:

— Там это, замёрзло всё.
— Чё надо делать?
— Не растаяло ещё.
— Чё делать надо?
— Не знаю.
— Возьми пойди у Ольги Николаевны. Скажи, что мы положИли…
— Леонидовна сбивается, — что мы полОжили стропы.

Леонидовну выбрали директором заводика, и она начала налаживать производство. Выясняла, как работают станки, искала заказчиков и просила отсрочки по электроэнергии, по зарплатам, по кредитам — понабрал её предшественник, «дай бог ему здоровья», «пыжился, да не крутился». Чтобы покрыть долги, нужно было скорее объединяться с большой фабрикой. Но через полтора года там сменились собственники и стало ясно, что объединения не будет.

Продолжение на livejournal