"Вы ещё о нас, мамонтах, пожалеете". Егору Лигачеву исполняется 99 лет

6,2k full reads
11k story viewsUnique page visitors
6,2k read the story to the endThat's 53% of the total page views
14,5 minutes — average reading time
"Вы ещё о нас, мамонтах, пожалеете". Егору Лигачеву исполняется 99 лет

29 ноября исполняется 99 лет Егору Лигачеву. Политический долгожитель, он начал свою карьеру в новосибирской комсомольской организации при Сталине, и только в 2013 году вышел из состава ЦК КПРФ. В конце 1950-х вместе с академиком Лаврентьевым он строил Академгородок в Новосибирске, затем 17 лет руководил Томской областью, а при Горбачеве стал вторым человеком в партии. В 1990 году был отправлен в отставку как "враг перестройки", но оставался пенсионером недолго и вскоре после распада СССР вернулся к политической деятельности. В двухтысячном году Егор Кузьмич открыл заседание Госдумы России III созыва в качестве старейшего депутата.

"Самым счастливым периодом своей жизни" Лигачев называет годы работы в Томске (1965–1983). Провинциальный университетский город с начала 20-го века не переживал такого темпа перемен, какой задал ему энергичный первый секретарь обкома.

Ты говоришь, что я вымирающий динозавр? А ты не задумывался над тем, что после эпохи динозавров начинается эпоха крыс?

Лигачев принял Томскую область почти без асфальтовых дорог (хотя и с ядерным реактором), с деревенским аэропортом в областном центре, а главное, практически без еды. Очереди за молоком в Томске выстраивались с раннего утра, за маслом и яйцами приходилось ездить в Новосибирск или Кемерово. Единственным источником мяса в городе был рынок на центральной площади, где стояли торговые ряды 18-го века. Сюда по выходным дням колхозники пригоняли скот, который здесь же и забивали. Лигачев первым делом велел сломать торговые ряды и возвести на площади драматический театр. А затем "выбил" в Москве деньги на строительство птицефабрики, тепличного комплекса и нового молочного завода. Вместо понтонной переправы через Томь при Лигачеве появился коммунальный мост. Вместо аэродрома, куда садились только "кукурузники" и АН-24, был построен современный аэропорт, который в 2018 году собирались назвать именем Лигачева. Но Егор Кузьмич отказался от такой чести.

Однако запомнился Лигачев в Томске и другим. Он строил в области не просто аэропорт, птицефабрику или Академгородок – его целью был коммунизм. И эта "великая цель", как водится, оправдывала самые суровые средства и крутые меры, вроде преследования диссидентов или уничтожения останков узников ГУЛАГа, чье массовое захоронение в Томской области известно как Колпашевский Яр.

Редакция сайта Сибирь.Реалии обратилась к Егору Лигачеву с просьбой об интервью, но оказалось, что состояние его здоровья в последнее время значительно ухудшилось. Сын политика Александр Егорович в беседе с нашим корреспондентом рассказал о перипетиях семейной истории Лигачевых, от времен Большого террора до перестройки.

Самый охраняемый дом Советского Союза

72-летний Александр Лигачев, так же как и его отец, является членом КПРФ, но, в отличие от отца, не занимается политикой. Он – доктор физико-математических наук и заведует отделом Института общей физики РАН. Александр Егорович родился в Новосибирске, откуда в 14 лет переехал с отцом и матерью в Москву, после того как Егор Лигачев получил назначение на работу в ЦК КПСС. В Сибирь Лигачев-младший уже не вернулся, только время от времени бывал в Томске наездами, со студенческим стройотрядом или когда гостил у отца на обкомовской даче "Синий утес".

Мать тогда хорошо сказала, узнав эту новость: "Я никогда не думала, что кроме того, что я дочь "врага народа", я еще окажусь женой "врага перестройки"

С Александром Егоровичем мы встретились в Москве, на Воробьевых горах, возле памятника Косыгину, рядом с которым стоит невзрачное, по современным меркам, четырехэтажное здание за невысоким забором. Тридцать лет назад это был самый охраняемый жилой дом в Советском Союзе. Верхний этаж целиком занимал Генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев, ниже обитали высшие сановники страны: главврач Кремля Евгений Чазов, министр обороны Дмитрий Язов, член Политбюро Егор Лигачев и другие. На сегодняшний день состав жильцов почти полностью сменился. Член ГКЧП Язов, после ареста в 1991 году, отказался жить под одной крышей с "предателем Горбачевым", а самого Михаила Сергеевича выселили отсюда по приказу Ельцина. Так что из прежних квартиросъемщиков в доме остался только Егор Кузьмич.

Егор и Зинаида Лигачевы с сыном Сашей. Новосибирск. Начало 1950-х
Егор и Зинаида Лигачевы с сыном Сашей. Новосибирск. Начало 1950-х
Егор и Зинаида Лигачевы с сыном Сашей. Новосибирск. Начало 1950-х

– Вчера привез отца домой из ЦКБ, – рассказывает Александр Лигачев. – Весной он простудился, а потом началась пневмония в тяжелой форме. Это со мной, – кивает он на меня охраннику в будке у ворот.

Справа от КПП расположен гараж, в глубине которого виднеется старая черная "Волга", сиротливо притулившаяся среди иномарок.

– Когда-то здесь стояла и наша машина.

– Тоже "Волга"?

– Нет, "девятка". Она у нас появилась... Сейчас скажу... Когда Миша (Горбачев. – С.Р.) выгнал отца на пенсию? Это было на съезде в августе 90-го года. А машину мы купили в июне. За год перед тем отец написал заявление в профком ЦК, чтобы ему выделили "девятку".

– Я слышал, что любовь к вещам – это не про Егора Кузьмича?

– Абсолютно! Знаете, сколько ему народ дарит на день рождения рубашек – я вам точно могу сказать: штук 15 новых висит на вешалках. А сам он в одном и том же ходит. Недавно со скандалом выкинули диван, которому уже 30 лет. Я ему говорю: "Ну, стыдно! Давай выкинем". – "Не хочу! Я привык".

Мы пересекаем двор и через стеклянные двери входим в холл, где сидит консьерж, похожий на отставного спецназовца. Мощные плечи, тяжелый взгляд – чужие здесь не ходят. Поднимаемся на третий этаж, в квартиру с паркетным полом и высокими потолками. В восьмидесятых годах прошлого века такая жилплощадь казалась несбыточной мечтой. Но с тех пор уровень жизни и материальные запросы населения сильно изменились. Сейчас интерьер квартиры члена Политбюро выглядит архаично, словно музейный зал, посвященный ушедшей эпохе. На видном месте – собрания сочинений В.И. Ленина и других коммунистических мыслителей. В соседних шкафах – сотни томов классической литературы – проза, поэзия, мемуары.

Александр Лигачев
Александр Лигачев
Александр Лигачев

– По советским временам это выглядело шикарно, – говорит Александр Лигачев. – У них, в ЦК и в Совмине, средние и крупные начальники каждый месяц получали список книг, какие не купишь в книжном магазине. Когда список приходил, Егор Кузьмич отдавал его матери, она что-то выбирала. Потом мы с женой влезали и ставили "галочки". Он всё оплачивал. Самое смешное, что за этот список его долбали в Верховном Совете в 89-м году, мол, привилегиями пользуется. Хорошо помню, как кто-то орал тогда с трибуны… – вспоминает Александр Егорович.

Теперь уже трудно поверить, но вокруг художественной литературы в СССР кипели нешуточные страсти. За дефицитные книги люди готовы были переплачивать спекулянтам многократно. За чтение антисоветских авторов можно было схлопотать реальный срок.

– А читали у вас в доме что-нибудь запрещенное? Например, Солженицына?

Тогда действовало железное правило: если у тебя в семье кто-то арестован, ты должен пойти к своему начальству и рассказать об этом

– Отец приносил кое-что с работы. У них в ЦК была типография, которая печатала книги "для служебного пользования". Солженицына он мне не давал, но я, помню, ещё мальчишкой читал изданный в спецтипографии "По ком звонит колокол" Хемингуэя и воспоминания Александра Верта, который был московским корреспондентом The Times во время Второй мировой войны. Эту книгу отец мне сам отдал, но предупредил: "Только не тащи в школу, прочти здесь". Сейчас всё это ДСП (для служебного пользования. – С.Р.) давно издано.

"Дочь врага народа, жена врага перестройки"

В 1990 году, вспоминает Александр Егорович, семья переживала нелегкие времена. Демократическая пресса клеймила Егора Лигачева как консерватора и "сталиниста". Отношения с Горбачевым ухудшались и постепенно дошли до полного разрыва. Летом девяностого Лигачев был освобожден от должности в ЦК и выведен из состава Политбюро.

Егор Лигачёв во время посещения Тбилисского электровозостроительного завода имени В.И. Ленина, 1987 год
Егор Лигачёв во время посещения Тбилисского электровозостроительного завода имени В.И. Ленина, 1987 год
Егор Лигачёв во время посещения Тбилисского электровозостроительного завода имени В.И. Ленина, 1987 год

– Мать тогда хорошо сказала, узнав эту новость: "Я никогда не думала, что кроме того, что я дочь "врага народа", я еще окажусь женой "врага перестройки". Это произвело на неё такое сильное впечатление, что, я думаю, она и заболела из-за всех этих переживаний, перенесла две операции, и в девяносто седьмом её не стало.

– Я знаю, что ваш дед со стороны матери, комдив Иван Зиновьев, был репрессирован в 1938 году.

Иван Зиновьев, начальник штаба Сибирского военного округа (СибВО). 1935 г.
Иван Зиновьев, начальник штаба Сибирского военного округа (СибВО). 1935 г.
Иван Зиновьев, начальник штаба Сибирского военного округа (СибВО). 1935 г.

– Да. Когда мать уже лежала, а мы с Егором Кузьмичом по очереди, через день, дежурили у её постели, она рассказывала удивительные вещи. После того как арестовали её отца (командующего Сибирским военным округом), всю семью выкинули из служебной квартиры. Жить стало негде, и они нашли, как говорила мать, "даму легкого поведения", которая единственная не побоялась их приютить. Дед за свою жизнь собрал обалденную библиотеку. Но девать её было некуда, книги сгрузили в сарай. Естественно, дворник их в печку отправил в течение зимы. В тот дом, где семья квартировала после ареста деда, регулярно приходили ребята из НКВД. Просто так придут, посмотрят: "Что делаете? Как живете?" Всё это происходило в Новосибирске. Мама тем временем училась в московском Институте иностранных языков.

– Неужели её не отчислили? Мы привыкли думать, что родственники "врагов народа" все подвергались репрессиям.

– Она говорила, что тогда действовало железное правило: если у тебя в семье кто-то арестован, ты должен пойти к своему начальству и рассказать об этом...

– Донести на себя.

– Проинформировать, скажем так. И вот она пошла к директору "иняза". Эту должность занимала родная сестра Косарева, первого секретаря ЦК ВЛКСМ, который через полгода тоже был арестован и ушел в небытие. Мать пришла и сообщила, мол, так и так, беда у меня. Директор посидела-помолчала. А потом говорит: "Слушай, Зина, учись дальше". Видимо, не дала хода этой информации. Так вышло, что у нас в семье, кроме деда, никого не тронули. Бабушку даже приняли в партию. Мать об этом тоже рассказывала. В 1942 году бабушка работала на фабрике, где шили одежду для военных, в основном ватники... Кстати, потом, в пятидесятых годах, она сшила мне классный ватник, в котором по новосибирским сугробам шастать было – одно удовольствие. Так вот, бабушку вызвал директор предприятия и спрашивает: "Почему вы не в партии?" Она в изумлении: как можно задавать такой вопрос жене врага народа?! Молчит, а директор повышает голос: "Вы что, возражаете?" – "Нет, конечно". – "Тогда вечером собираем партбюро!" – "Ну, ладно..." Собрали партбюро, одобрили её кандидатуру. А через две недели вызвали в райком. Собрание проводила женщина, третий секретарь, которая неожиданно спрашивает: "Скажите, а вы не жена Зиновьева Ивана Зиновьевича?" Мать вспоминала: "Бабушка напряглась, потому что, конечно, сейчас надо признаваться. И что тогда будет?" – "Да, – отвечает бабушка, – это мой муж". Женщина сделала паузу и говорит: "Какие замечательные он вел политсеминары!.. Товарищи, вопросы есть?" Вопросов нет. "Кто за? Все за. Спасибо большое. Поздравляем!" При этом в бюро сидел представитель НКВД. Он что, не знал? Знал, конечно.

Александр Лигачев
Александр Лигачев
Александр Лигачев

– Ваши родители поженились во время войны?

– Да, в сорок третьем или сорок четвертом году.

– По понятиям того времени выходило, что комсомольский работник Егор Лигачев породнился с семьей врага народа?

– Наверное. Но я точно знаю, что из-за их брака сменить работу пришлось как раз таки матери. Она к тому времени приехала в Новосибирск на должность секретаря ВЛКСМ какого-то райкома. И Егор Кузьмич тоже был секретарем комсомола. А по тогдашним законам нельзя было супругам работать в одной структуре. Поэтому мать ушла на педагогическую работу. Она готовилась к кандидатскому минимуму в библиотеке ВПШ... Брала меня с собой, я сидел в шикарном читальном зале с пачкой журналов "Советский Союз" – там были обалденные картинки. А мать что-то конспектировала, наверное, Иосифа Виссарионовича с Владимиром Ильичом. По вечерам отец за нами заходил. Помню, была зима, меня сажали на санки и везли по Красному проспекту. Одно время он что-то часто стал за нами приходить, каждый вечер. Потом уже мать мне объяснила (он сам ничего не рассказывал), что его тогда выперли из первых секретарей комсомола за троцкизм…

– Что это значит?

– Дело в том, что в 1949 году он придумал создавать молодежные производственные бригады, в том числе, чтобы дать молодым людям возможность побольше заработать. Его начинание старшие товарищи объявили "троцкизмом" – отрыв молодежи от основной массы пролетариата. Что-то в таком духе. Ну, и в результате отец остался без работы.

– Долго это продолжалось?

– Примерно полгода. А потом, как мне мать говорила, директор завода имени Чкалова предложил ему: "Егор, занимайся делом. Давай к нам на завод. Ты же хороший производственник. Дорастешь до главного инженера. А потом и дальше пойдешь". Но он предпочел вернуться на идеологическую работу. Начал с рядового лектора Высшей партийной школы. И вот с этой нижней ступеньки потихоньку двинулся наверх. Я уже потом, в 80-х годах, говорил своим коллегам по институту: "Если бы он согласился тогда пойти на завод, при его способностях, глядишь, до министра авиационной промышленности дослужился бы. И теперь нам бы хорошие договоры доставались, деньги на оборудование". Шутил, конечно.

Меня все равно гнобили из-за того, что я сын Лигачева. Такой "бэмс" устроили в 91-м году – никто на работу не брал

– А у вас самого никогда не было искушения вслед за отцом пойти по партийной линии?

– Нет! Боже упаси! Я насмотрелся этой партийной жизни!

– Вам не понравилось?

– Во-первых, не понравилось. Во-вторых, я уже говорил, семейственность в СССР не поощрялась – "деткам" ходу не давали. Вон, к примеру, сын Брежнева был всего лишь специалистом в Министерстве внешней торговли. Но меня все равно гнобили из-за того, что я сын Лигачева. Такой "бэмс" устроили в 91-м году – никто на работу не брал.

– Как члена семьи "врага перестройки"?

– По сути именно так. Я ученый-физик, казалось бы, где я – а где КПСС. Но, тем не менее, единственным, кто не побоялся меня взять, был Геннадий Месяц. Я помню, уехал из Москвы на участок, на огород наш, а жена оставалась дома. Месяц звонит: "Сашу позови". Он что-то хотел у меня спросить. Жена отвечает: "Он на огороде ". – "Ему делать нечего, что ли?" – "Так он и не может ничего делать. Его же фактически выгнали с работы". – "Как так?! Пусть немедленно пишет заявление в мой институт!" Я вернулся с огорода и написал заявление.

Егор Лигачев и Геннадий Месяц
Егор Лигачев и Геннадий Месяц
Егор Лигачев и Геннадий Месяц

Геннадий Андреевич Месяц, ученый с мировым именем, академик РАН, основатель и научный руководитель Института сильноточной электроники, признается, что годы его работы в Томске во многом оказались успешны благодаря поддержке со стороны Егора Лигачева. Свою докторскую диссертацию Геннадий Месяц защитил в тридцать лет, а два года спустя получил премию Ленинского комсомола за работу "по генерированию мощных наносекундных импульсов". После этого, вспоминает Месяц, на него обратил внимание первый секретарь обкома, который, в то время как раз подбирал кадры для томского Академгородка. Шел 1968 год.

– Лигачев обращал внимание на молодых ученых, вроде меня, уже имеющих ученые степени и отмеченных премиями, и создавал им условия для работы. К примеру, доктора наук в Томске имели право на получение квартиры вне очереди. Лигачев за этим следил. Кроме того, он помогал молодым ученым продвигать свои идеи на международном уровне. В 1968 году меня пригласили сделать доклад на симпозиуме в Париже. Разрешение на загранкомандировку нужно было получать в Москве, в Министерстве высшего образования. Я обратился туда, но мне отказали – видимо, чиновники не сочли молодого доктора наук из Томска достаточно маститой фигурой, чтобы представлять советскую науку в Европе. Хотя у меня на руках было приглашение от французов и договор, по которому организаторы обязались выплатить за мое выступление гонорар – 7 тысяч франков. Деньги хорошие, но престижность парижского симпозиума, конечно, была важнее. Я обратился к Лигачеву, который позвонил кому-то в ЦК, и добился, чтобы меня выпустили во Францию, – вспоминает Геннадий Месяц.

Для Лигачева признание ученых Томска на международном уровне было козырем в большой игре по созданию здесь Академгородка. Эта идея встречала сопротивление на разных уровнях, в том числе среди местной вузовской элиты, опасавшейся утечки умов в новые академические институты. Главным противником Академгородка был Александр Воробьев, ректор Томского политехнического института, выдающийся ученый и харизматичный руководитель. Ещё в середине пятидесятых, когда комиссия во главе с Михаилом Лаврентьевым выбирала будущую столицу Сибирского отделения Академии наук, Томск рассматривался как один из вариантов. Но Воробьев тогда категорически попросил Лаврентьева найти другое место для реализации своего проекта. В ответ Лаврентьев пожелал томским профессорам и дальше почивать на лаврах "сибирских Афин". В то время Томской областью руководил Иван Марченко, отправленный Хрущевым в Сибирь с должности секретаря Московского горкома и мечтавший, по свидетельству современников, только о том, чтобы вернуться обратно в Москву. Никаких перемен на своей территории он не желал.

Но в конце шестидесятых ситуация кардинально изменилась. Томскую область возглавил Лигачев, который успешно поработал с Лаврентьевым на строительстве новосибирского Академа и готов был повторить этот опыт в Томске. Однако ректор ТПИ, когда-то успешно отбивший первую атаку академиков, тоже не собирался сдавать позиции. Коса нашла на камень. Авторитет Воробьева столкнулся с энергией Лигачева.

– Лигачев очень хотел, чтобы Академгородок возглавил именно Воробьев, – рассказывает Геннадий Месяц. – Но Александр Акимович в ответ предложил Егору Кузьмичу подумать об усилении томских вузов и открытии новых лабораторий вместо того, чтобы переманивать ученых в академические институты. Лигачеву это страшно не понравилось, и они перестали общаться, – вспоминает Месяц

Что касается евреев, то существует негласное указание ограничивать их присутствие в руководстве армии и партии

В подконтрольной обкому прессе началась кампания против руководства Политехнического института. Томские журналисты писали фельетоны о помойках в студгородке ТПИ и других отдельных недостатках. Негласно Александру Воробьеву "советовали" написать заявление об уходе, на что ректор отвечал отказом, однако в 1970 году он все-таки был отправлен в отставку с загадочной формулировкой "по устной просьбе".

И в дальнейшем пути академической науки в сибирских Афинах не были гладкими. Томский филиал СО АН СССР возглавил профессор Владимир Зуев, директор Института оптики атмосферы, избранный член-корреспондентом Академии наук в 1969 году. А Геннадию Месяцу после нескольких лет научной работы и бюрократической борьбы удалось получить в Академии наук разрешение на открытие своего института. Но с одним условием: в штате должно быть не менее четырех докторов наук. И тут возникло новое препятствие, известное каждому советскому человеку под названием "пятый пункт", – один из докторов, физик Юлий Крейндель, был евреем.

– Немало ученых в то время бежали в Сибирь из Украины, от тамошнего антисемитизма. Я знал об этой проблеме, но не ожидал, что столкнусь с ней в нашем Академгородке. На общем собрании Владимир Зуев вдруг сказал, что "мы должны бдительно относиться к формированию коллектива и соблюдать чистоту наших рядов". Это означало, что кандидатура Крейнделя не проходит. Я отправился по инстанциям, и в одном академическом кабинете услышал такое: "А что вы хотите? Нас поссорила Голда Меир". Я не выдержал: "какая Голда Меир, прости господи?! Речь идет об ученом, который родился в Красноярске, учился в Томске – при чем тут мировой сионизм?" Пришлось записываться на прием к Лигачеву. В его кабинет я вошел со словами: "Юрий Кузьмич (ему нравилось, когда его так называют), не понимаю, что происходит!" Он выслушал меня и ответил очень спокойно: "Я тоже многого не понимаю, Геннадий Андреевич, но что касается евреев, то существует негласное указание ограничивать их присутствие в руководстве армии и партии. Все остальные сферы: наука, медицина, искусство – под ограничение не подпадают. Так что если вам нужен этот специалист, берите его к себе в штат", – вспоминает Геннадий Месяц.

В отличие от многих советских партийных деятелей той поры Егор Лигачев не был антисемитом. Возможно, так проявлялся его кадровый прагматизм – ведь желающих ехать на жительство в Томск находилось весьма немного. Поэтому талантливые люди любой национальности, будь то выдающийся кукольник Роман Виндерман или театральный режиссер Феликс Григорьян, под крылом Лигачева могли рассчитывать на материальную поддержку, квартиру, мастерскую и внимание со стороны первого лица. За глаза Егора Кузьмича называли "просвещенным феодалом". В сопровождении обкомовской свиты он посещал театральные премьеры, лично инспектировал мастерские художников, спрашивал, всем ли довольны, нет ли жалоб.

Томский журналист и поэт Владимир Крюков вспоминает историю 1970-х годов о том, как Лигачев посетил мастерскую одной художницы и поинтересовался между прочим: "А почему это у вас картина на мольберте такая мрачная?" Хозяйка мастерской, не растерявшись, ответила вопросом: "Егор Кузьмич, у вас есть художественное образование?" – "Нет". – "Ну тогда мне придется вам объяснять, что такое современная живопись". Первый секретарь пожал плечами и удалился.

А что он мог сделать? Он должен был прийти и поставить там охрану? После того, что ему сказал Андропов?

– Я пару раз с ним пересекался, когда работал корреспондентом районной газеты, – рассказывает Владимир Крюков. – Однажды приехал по заданию редакции на какую-то стройку. Туда прибыл и Лигачев в сопровождении своей челяди. Была осень, вокруг стройплощадки непролазная грязь. Лигачев в машине переобулся в резиновые сапоги и зашагал к объекту, оглянувшись на обкомовских с усмешкой. Они все были в хороших ботинках, но куда им деваться? Побежали за начальником по грязи. Такие мелочи, в принципе, могли бы вызвать симпатию к Егору Кузьмичу, если бы не Колпашевский Яр. То, что он тогда позволил кагэбэшникам это сделать, трудно понять и простить.

Во время перестройки Владимир Крюков первым в СССР публично рассказал о событиях весны 1979 года, когда подмытый Обью высокий берег у райцентра Колпашево обрушился, обнажив массовое захоронение жертв Большого террора. Статья, опубликованная в томской газете "Молодой Ленинец", называлась "Как размывали память" и рассказывала о том, как под надзором сотрудников КГБ с помощью кораблей речного флота ликвидировали человеческие останки и всякие следы захоронения:

"В головах отвечающих за безопасность государства родилось крутое и радикальное инженерное решение: поставить кормой к яру теплоход и работой его винтов значительно ускорить разрушение берега… Вниманием экипаж обижен не был. Кураторы справились: как у повара в смысле запасов? Есть ли мясо? Назавтра мяса подкинули, люди питались хорошо. Лишним запретили торчать на палубе… Но те, кому по долгу службы приходилось быть наверху, запомнили жуткую картину. Отваливаясь вместе с кусками мерзлого грунта, трупы ломались пополам и из стен обрыва торчали руки и ноги".

Так жертвы репрессий стали "убитыми дважды".

Как и все советские люди, Егор Лигачев знал границы дозволенного, которые определялись Комитетом государственной безопасности

В 1990 году, во многом благодаря усилиям томского "Мемориала", удалось добиться возбуждения уголовного дела по факту надругательства над телами умерших. Сотрудники прокуратуры допросили и опросили многих участников тех событий: от рядовых колпашевских милиционеров до члена Политбюро Е.К. Лигачева.

Из протокола допроса Лигачева Е.К., 19 ноября 1990 года

"После первого (же) сообщения я тут же позвонил в ЦК товарищу Суслову с тем, чтобы сообщить о случившемся. У меня все-таки после первой же информации сложилось впечатление, что это не рядовой случай... В тот же день состоялся мой разговор с председателем КГБ Ю.В. Андроповым.<...> Хочу отметить, что ни обком КПСС, ни колпашевские партийные органы никакого участия в ликвидации захоронения не принимали, этим занимались органы КГБ в Москве и на месте <...> На вопрос, почему не было произведено перезахоронение трупов, могу ответить так: в то время в стране был период свертывания реабилитационного процесса и не могло быть даже речи о предании гласности случившемуся. По сложившемуся тогда порядку такие мероприятия старались осуществить без привлечения общественного внимания... Теперь по прошествии лет и таком резком изменении нашего общественного сознания, когда многие вещи, проблемы стали пониматься совершенно по-другому, конечно же никто так не поступил бы с захоронением".

Уничтожение захоронения в Колпашевском Яре, похоже, стало одной из самых болезненных для Егора Лигачева тем. По воспоминаниям его сына, он даже оправдывался в несвойственной ему манере, объясняя свое поведение не высшими принципами, а волей высокого начальства, в данном случае, приказом тогдашнего председателя КГБ Андропова:

Ты говоришь, что я вымирающий динозавр? Мамонт? А ты не задумывался над тем, что после эпохи динозавров начинается эпоха крыс? Вы о нас, мамонтах, ещё пожалеете!

– Ну, чего эти либералы университетские орали? – говорит Александр Лигачев. – Он мне эту историю так рассказывал: когда произошел размыв, естественно, он позвонил в КГБ, Юрию Владимировичу. Андропов сказал: "Сейчас разберемся". Через какое-то время (ну, наверное, в течение дня) был звонок: "Все, Егор Кузьмич, спасибо. Мы все поняли. Ваша задача выполнена. Мы тут сами все решим". Вот они и подогнали земснаряд и размыли. А что он мог сделать? Он должен был прийти и поставить там охрану? После того, что ему сказал Андропов? – говорит Александр Лигачев.

Как и все советские люди, Егор Лигачев знал границы дозволенного, которые определялись Комитетом государственной безопасности (популярный мем эпохи: "три буквы" – все понимали, что имеется в виду КГБ).

Кроме Колпашевского Яра, в памяти томской инакомыслящей интеллигенции надолго остались "Тепличное дело" и "дело книжников" – спецоперации против местных диссидентов, проведенные сотрудниками КГБ в начале 1980-х. Сначала накрыли группу университетских преподавателей и журналистов, устроивших антисоветский "читальный зал" в одной из городских теплиц. Лидер этого сообщества социолог Станислав Божко вспоминал, что "теплица была микроостровом, микромятежом. Свободной территорией, выпадающей за рамки коммунистического строительства". Единомышленники из "поколения дворников и сторожей" собирались в теплице несколько лет подряд и оборудовали в одном из темных углов фотолабораторию, где печатали тексты Оруэлла, Надежды Мандельштам и другую "запрещенку". В КГБ, разумеется, обо всем знали, но до поры до времени терпели этот рассадник инакомыслия, пока однажды неведомая простым смертным логика секретной полиции не потребовала сакральных жертв. Завсегдатаев теплицы задержали и допросили с пристрастием, но потом отпустили.

Два года спустя другая группа любителей самиздата уже не отделалась легким испугом – за обысками и арестами последовали уголовные дела, приговоры и принудительная госпитализация одного из фигурантов "дела книжников" в психиатрическую больницу до "улучшения состояния". В документальном фильме 2000 года журналисты местной телекомпании ТВ-2 подробно рассказали эту историю.

Осужденный по этому делу на три с половиной года с конфискацией имущества Анатолий Чернышев уже с зоны написал Егору Лигачеву письмо, в котором призывал первого секретаря "ознакомиться с материалами дела, в котором КГБ и прокуратура допустили серьезные нарушения законности".

"А дело это – не совсем обычное, особенно для Томска – писал Чернышев. – Да и лица, привлеченные к уголовной ответственности, – тоже необычные – кандидаты наук, философы, социологи. Костер из книг является, конечно, эффектным зрелищем, но и не менее диким в наше время. Особенно дикой эта акция является для Томска – города науки, ученых и студентов".

Лигачев не ответил на письмо и не стал "разбираться с КГБ". В 1983 году он перебрался в Москву на должность заведующего отделом пропаганды ЦК. Среди томских "книжников" бытовало мнение, что Егора Кузьмича могли таким образом наградить за удачно проведенную зачистку территории от инакомыслящих. Но, возможно, они и преувеличивали значимость этого дела в карьере Лигачева.

В своих мемуарах Лигачев рассказывает, что весной 1983 года он посетил Москву с обычным рабочим визитом, чтобы решить вопрос о строительстве в Томске концертного зала, и собирался улетать обратно на следующий день, но все его планы изменил звонок Горбачева, который пригласил его для важного разговора. Далее последовала встреча с Андроповым, новое назначение, стремительный карьерный взлет к зияющим высотам власти.

В качестве члена Политбюро Лигачев обрел сомнительную всесоюзную славу как инициатор "сухого закона" (в Томске антиалкогольная кампания проходила особенно круто – с бесконечными очередями в два или три уцелевших винных магазина и проклятиями трудящихся по адресу бывшего хозяина области). Известно, что в середине 1980-ых именно Лигачев стал инициатором приглашения Ельцина в Москву. По просьбе партийных товарищей Лигачев съездил в Свердловск, чтобы присмотреться к работе секретаря местного обкома. "Это наш человек! Масштабный! Надо брать его", – отозвался Егор Кузьмич о Ельцине. А через несколько лет Лигачев же стал автором крылатой фразы "Борис, ты не прав!", обращенной к его недавнему протеже на XIX партконференции в 1988 году. Правда, в раскрутке этого мема Лигачеву тогда "помог" Геннадий Хазанов, использовавший фразу в одном из своих монологов…

Пройдет чуть больше 10 лет, и от былой популярности Бориса Ельцина не останется и следа. Рейтинг президента России будет стремиться к нулю, а состояние его здоровья будет вызывать серьезную тревогу. В это время бодрый 79-летний Лигачев, не поступившийся принципами, непоколебимый в своих коммунистических убеждениях, прибыл в Томск, чтобы присмотреться к электорату накануне выборов в Государственную думу. На вокзале его встречал мэр Томска Александр Макаров.

– Кресс (губернатор Томской области в 1991–2012 годах. – С.Р.) сказал, что у нет времени встречаться с Лигачевым. Поэтому я на своей машине подхватил Егора Кузьмича. Мы проехались по городу, потом пили чай у меня в кабинете, – рассказывает Александр Макаров. – Он был настроен по-боевому, мы с ним даже крепко поспорили, он всё время ругал меня и Кресса: "Вы развалили городское хозяйство! Почему вы не можете договориться с Сибирским химкомбинатом, чтобы они отапливали теплицы, как это делалось в мое время? Ведь мы обеспечивали город собственными овощами, а теперь у вас все привозное, китайское". Я замучился ему объяснять, что теперь надо не договариваться, а платить за тепло. Бесполезно! Капитализм был для него синонимом мирового зла.

Впрочем, судя по тому, что Лигачеву тогда удалось победить на выборах в Госдуму, его позицию разделяли многие избиратели. А на исходе прошлого века, когда в Кремле готовилась операция "Преемник", как пророчество вспоминались слова Лигачева, обращенные к одному из "прорабов Перестройки" главреду журнала "Огонек" Виталию Коротичу: "Ты говоришь, что я вымирающий динозавр? Мамонт? А ты не задумывался над тем, что после эпохи динозавров начинается эпоха крыс? Вы о нас, мамонтах, ещё пожалеете!".