Декабрьские вечера Святослава Рихтера. Прогулки с Томасом Гейнсборо: Русское путешествие на английский манер

5 November 2019

Фестиваль "Декабрьские вечера" завершится музыкальным спектаклем "Сентиментальное путешествие" по роману Лоренса Стерна. Ироничные тексты истинного англичанина Стерна, кумира Карамзина и Пушкина соединятся с сочинениями Джона Филда – композитора-ирландца, чье сердце навсегда осталось в России. Прозвучат произведения русских композиторов – Глинки, Фомина, Бортнянского, Козловского, – без которых немыслим сентиментализм в музыке, и сочинения наших современников Николая Капустина и Игоря Холопова. Елизавета Мирошникова рассказала об англомании в России, а также о связи времен, событий, стран и людей.

Э. О. Хоппе. Сад поселка Бродвей, графство Вустершир. Из книги «E. O. Hoppé. England. Baukunst und Landschaft » (Berlin, 1926) © ГМИИ им. А.С. Пушкина
Э. О. Хоппе. Сад поселка Бродвей, графство Вустершир. Из книги «E. O. Hoppé. England. Baukunst und Landschaft » (Berlin, 1926) © ГМИИ им. А.С. Пушкина

"…все английское кажется нам теперь хорошо, прелестно, и все нас восхищает". Н.И. Новиков

250 лет назад английский священник Лоренс Стерн отправился в путешествие по Франции и Италии, чтобы поправить здоровье, точнее сказать, попытаться ускользнуть от мучившего его всю жизнь туберкулеза. Стерн был отнюдь не первым англичанином-путешественником – весь XVIII век в Англии можно назвать «веком на колесах». Жажда передвижения овладевает не только отважными мореплавателями во главе с небезызвестным Джеймсом Куком, но и аристократами – куда же без обязательного гранд-тура на континент! Даже простые обыватели и те перемещаются в пространстве – кто по долгу службы, кто по торговым делам, а кто от скуки или для поправки здоровья – как Стерн. Мало того, что все путешествуют, все еще и пишут: выходит огромное количество «литературы путешествий» – от «Дневника путешествия в Лиссабон» одного из значительнейших английских писателей Генри Филдинга до "Писем леди Монтегю", о которой в литературном плане больше-то ничего и не известно.

Единственное, что поначалу отличало роман Стерна от тысяч дорожных опусов – название: почему-то вдруг «Сентиментальное путешествие». И вот здесь случился переломный момент: кроме того, что Стерн впервые использовал слово sentimental в том смысле, как мы его понимаем сейчас – чувствительный (а ведь раньше sentimental означало разумный, назидательный – и как не упомянуть роман Джейн Остин «Разум и чувство», корни которого тоже уходят к Стерну), фокус повествования (впервые!) совершенно четко смещается от политики и географии к поэзии и психологии. "Сентиментальное путешествие" знаменует собой и начало нового литературного стиля – сентиментализма, ставшего для русской литературы поистине знаковым: именно писатели-сентименталисты создали тот самый новый русский литературный язык, которым мы пользуемся до сих пор.

Но до создания нового русского языка еще далеко, а пока Александр Радищев пишет Степану Шешковскому о стерновском романе: "А как случилось мне читать перевод немецкий Йорикова путешествия, то и мне на мысль пришло ему последовать". И ведь последовал: речь идет, конечно же, о "Путешествии из Петербурга в Москву", с которого можно вести отсчет русского путешествия на английский манер. Любопытно, что Радищев ссылается на немецкий перевод (а юного Карамзина познакомил со Стерном немецкий наставник – профессор Московского университета Шаден), т.е. увлечение Стерном, а через него – Англией и всем английским идет от немцев. Это, впрочем, неудивительно: немецкие романтики были верными поклонниками Стерна, которому они обязаны помимо всего прочего новым словом в немецком языке – empfindsam (чувствительный), которое придумал Лессинг для перевода "Сентиментального путешествия" на немецкий язык. А кроме того, увлечение Стерном и Англией было фрондой (один Радищев чего стоит!), фрондой официальной «галломании» северной столицы. И, конечно, фрондирующие москвичи начинают со всей страстью поклоняться всему «аглицкому»: вспомним хотя бы московскую княжну Алину с ее Грандисоном. И юный Карамзин, "положительно бредивший" Стерном, не может не отправиться в свой гранд-тур и не может не написать свои "Письма русского путешественника", превратившиеся в одну из самых издаваемых и читаемых книг конца XVIII – начала XIX века. И именно ему – "чувствительному, нежному, любезному и привлекательному нашему Стерну" – обязаны мы новым русским литературным языком, новой модой и новым образом жизни.

Вместе со Стерном и Карамзиным в Россию врывается независимость и свобода – личной жизни, поведения и частного вкуса, свобода быть индивидуальным и неповторимым, не таким, как все – знаменитый типаж московского чудака! В 1772 году появляется Английский клуб – один из основополагающих центров общественной жизни Москвы. И кто же среди отцов-основателей? Князь Гагарин, граф Орлов, поэты Хвостов и Нелединский-Мелецкий, художник Рокотов ("русский Гейнсборо") и офицер Яков Чаадаев, передавший свою англоманию по наследству сыну Петру – философу, писателю, другу Пушкина. И вот уж "Áнглийского клоба старинный, верный член до гроба" Фамусов обличает французов – а это же, несомненно, выпад англомана против галломана. А Чацкий – персонаж, бесспорно, байронический – возвращается в Москву после гранд-тура по Европе.

Sutton Place, Surrey. E. O. Hoppé. England. Baukust und Landschaft. Berlin, 1926. ГМИИ им. А.С. Пушкина
Sutton Place, Surrey. E. O. Hoppé. England. Baukust und Landschaft. Berlin, 1926. ГМИИ им. А.С. Пушкина

Вместе с повальной модой на английскую литературу и английские путешествия до России доходит и мода на английских музыкантов: Джон Филд (правда, он был ирландец, но мы не будем мелочиться) стал родоначальником русской фортепианной школы и навсегда остался в России – его могила в Москве, на Введенском кладбище. А лучшей его ученицей была московская барышня Екатерина Лунина, в замужестве Уварова, сестра декабриста Михаила Лунина – тоже известного московского англомана.

Самое же яркое проявление любви ко всему английскому – дендизм, первые следы которого можно уже разглядеть в эпоху Наполеоновских войн, ведь англичане – союзники в борьбе с корсиканским чудовищем, и теперь англомания уже не фронда, а почти официальная политика. Александр I едет в Лондон (отзвуки этой поездки – в "Левше" Лескова, конечно же), в Россию постепенно проникает новая мода – строгая, простая и поначалу даже пугающая: где парики, где пудра, где духи, где? Вместо роскошных экзотических попугаев от моды аристократические гостиные начинают заполнять безукоризненные джентльмены с короткой стрижкой в одежде всех оттенков серого.

А само слово dandy в русский язык включил не кто иной как Александр Сергеевич Пушкин, чьи отец и дядя были известными московскими англоманами, завсегдатаями Английского клуба. Поэт и сам был большой поклонник всего английского – и да-да, даже Лоренса Стерна: в библиотеке Пушкина было двуязычное «Сентиментальное путешествие» на английском и французском языках, изданное в Париже в 1799 году, и шеститомное полное собрание сочинений Стерна во французском переводе 1818 года издания. "Вся „Лалла-рук“ не стоит десяти строчек „Тристрама Шанди“", – это Пушкин раздраженно пишет другому известному англоману Петру Вяземскому. И неудивительно, что Евгений Онегин – тоже англоман, "dandy лондонский", читатель Адама Смита и далее по списку.

Вообще, сам роман "Евгений Онегин" можно рассматривать как битву англоманов (то есть сторонников всего нового, прогресса) с франкофилами, иначе галломанами – носителями всего устарелого, замшелого, не соответствующего эпохе. И это уже совершенно новая коннотация. Первая глава была издана, как известно, в 1825 году – англичане уже не только чудаки и эксцентрики, проповедующие личную свободу и независимость, англичане – носители прогресса. Английская техническая революция (паровая машина, железные дороги) – все это уже медленно, но верно приближается к России. Это хорошо отмечено Лесковым все в том же бессмертном "Левше". Отныне быть англоманом – это не только иметь возможность строить в своем поместье английский коттедж, разводить английский сад и обрабатывать землю "по английской методе" (ну как тут не вспомнить чудесного помещика-англомана Григория Ивановича Муромского из "Барышни-крестьянки"); быть англоманом – это быть на передовой прогресса. Велосипед Александра II – из той же серии, что и легендарный отказ от чистки ружей кирпичом ("Левша"). И, конечно же, железная дорога – еще одна английская новинка, пришедшаяся так кстати на необъятных российских просторах – намертво в сознании русского читателя связанная с Анной Карениной и Львом Толстым, который в молодости был вполне себе англоманом и страстным поклонником Стерна – цитатами из Стерна пестрит дневник великого русского писателя 1850-х годов, а затем – после шестидесятилетней паузы – Стерн опять появляется на страницах дневника в 1909 году, незадолго до смерти Толстого. "Тристрама Шенди" и "Сентиментальное путешествие" молодой Толстой ставил в своем литературном списке на второе место: после Нагорной проповеди и перед "Исповедью" Руссо.

The Spires of Oxford, Oxfordshire. E. O. Hoppé. England. Baukust und Landschaft. Berlin, 1926. ГМИИ им. А.С. Пушкина
The Spires of Oxford, Oxfordshire. E. O. Hoppé. England. Baukust und Landschaft. Berlin, 1926. ГМИИ им. А.С. Пушкина

Конечно, англомании сильно подкузьмила Крымская война – и уже во второй половине XIX века появляется знаменитое выражение "англичанка гадит" (между прочим, это переработка гоголевского "француз гадит"). Тем не менее огонек любви к Туманному Альбиону продолжал тлеть – в том числе и в тех старых русских усадьбах, где еще коротали свой век блестящие англоманы Александровской и Николаевской эпох. Владимир Набоков вспоминал: "в обиходе таких семей, как наша, была давняя склонность ко всему английскому: это слово, кстати, произносилось у нас с классическим ударением (на первом слоге), а бабушка Мария Фердинандовна Набокова говорила уже совсем по старинке: аглицки". И английская мода разгорелась с новой силой в конце века – прерафаэлиты, Обри Бёрдсли, Оскар Уайльд, вся эта декадентско-дендистская компания поразила умы уже в первую очередь санкт-петербургских интеллектуалов и эстетов – не последнюю роль в этом сыграл Дягилев и мирискусники: Дягилев был лично знаком с иконами английского стиля – Уйальдом и Бёрдсли, и именно «великолепный и нахальный до отвратительности» Дягилев впервые познакомил санкт-петербургскую публику с современными английским искусством.

Декадентская "зараза" вмиг перекинулась и на Москву: удивительный факт, но основные переводы Уйальда в 1900-е годы появились именно в московских издательствах (подальше от начальственных глаз) и пользовались бешеным спросом у читающей эстетствующей публики: только "Портрет Дориана Грея" с 1900 по 1910 год издавался семь раз.

Вся эта англомания fin de siècle носила некий привкус фатовства и "гарцевания", подчеркнутой обособленности и наплевательского отношения к общественному мнению. И была нацелена на "сапоги с голенищами" передвижников: недаром ярый славянофил Стасов столь ожесточенно публично бранился с тем же Дягилевым, чей "до дерзости великолепный вид" бесил даже верного Александра Бенуа. А Игорь Грабарь в своих воспоминаниях не забывает упомянуть о "деланной „английской“ распущенности» "кокета" Бакста.

Вызов общественному мнению выражался даже в цветовой гамме: теперь изысканные серо-бело-черные оттенки костюма настоящего английского денди должны были быть разбавлены одним, но вызывающе ярким элементом – "зеленой гвоздикой" – и таким элементом стали аксессуары желтого (!) цвета. Желтый цвет – это вызов, но также насмешка (желтые чулки Мальволио!). В 1889 году было опубликовано стихотворение Оскара Уайльда "Симфония в желтом", и желтый цвет начал свое триумфальное шествие, добравшись и до России, где небывалое увлечение этим цветом становилось даже предметом острых шуток и публичных насмешек – мы же помним, как развязный воротник с желтым бантом сломал жизнь скромной Олечки Розовой из рассказа Тэффи "Жизнь и воротник". А от воротничка с желтым бантом уже и недалеко до желтой кофты Маяковского и даже, если не относиться к этому серьезно, желтой подводной лодки уже английских икон XX века – The Beatles. Повальное увлечение этим квартетом – еще одно свидетельство того, что англомания не утихла, и, смеем надеяться, не утихнет. Доказательством тому служит и огромное количество английских слов в современном русском языке: например, слово хулиган – тоже ведь английское. Как и слово "денди" в XIX веке, это – слом традиций, вызов, все та же фронда. И даже тот факт, что английский актер и режиссер Рэйф Файнс снимается в фильме по главному русскому роману в стихах "Евгений Онегин" и, будучи идеальным англичанином, пытается воплотить на экране образ идеального русского, пытающегося стать идеальным англичанином, говорит нам о том, что связь культур, времен и народов прекратить невозможно, и да, мы же "привыкли чуть что – Англия, Англия…".

XXXIX Международный музыкальный фестиваль «Декабрьские вечера Святослава Рихтера. Прогулки с Томасом Гейнсборо» является одним из центральных событий Года музыки Великобритании и России, проводимого Посольством Великобритании в Москве при поддержке Британского Совета.

Автор: Елизавета Мирошникова