Ловец слов: почему путешествие Николая Карамзина в Европу изменило русский язык

Портрет Н. Карамзина. Автор неизвестен
Портрет Н. Карамзина. Автор неизвестен

В книге «Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина» исследователь русской литературы Андрей Балдин изучает путешествие Карамзина в Европу и пытается понять, как эта экспедиция привела к перевороту: переводчик и начинающий писатель привез новый письменный русский язык. T&P публикуют отрывок о том, какие выводы мог сделать Карамзин благодаря этой поездке.

Вступление

Что значит отправиться в дорогу с одним языком и вернуться с другим?

В мае 1789 года Николай Карамзин едет в Европу, где проводит полтора года, проделывает десять тысяч верст посуху и по морю и возвращается другим, неузнаваемым человеком. То же и с языком: в Европу едет переводчик, охотник до чужих слов, а возвращается писатель, переполненный собственным текстом. Часть слов — новые, изобретенные им самим. Новый писатель Карамзин пишет на новом языке; как будто его слова и буквы, проехав по Европе, переменились. Они прозрели по дороге, привыкли к скорому ходу странствия и в итоге составили особое наречие, «оптический» дорожный язык. […]

В странствии Карамзина был один эпизод — более чем эпизод, отрезок весьма продолжительный. В августе 1789 года он останавливается в Женеве (почему именно в Женеве, мы еще разберем) и остается в ней на полгода. Полгода! До того он ехал три месяца. Так следует из его дорожной книги: три месяца он движется и после того два раза по три месяца сидит на месте.

Почему? На этот счет есть разные версии; вот самая простая. Карамзин пишет в дороге письма, он вперед задумал составить из них книгу. Но странное дело: писем этих он домой не отправляет. Друзья в Москве не могут их дождаться. За три месяца пришло три послания, а обещал писать каждый день! Видимо, остальные копились в его дорожном сундучке. Наверное, это были неправильные письма, непохожие на то пространство, что он преодолел между Москвой и Женевой.

Тут и является простое объяснение долгой задержки Карамзина в Женеве. Он переписывает свои письма. Это он и делает с августа 1789 го по март 1790 года: перечеркивает, перестраивает, перевзвешивает всякое слово, пока оно не станет похоже на окрестный пейзаж, пока текст не наполнит должное количество воздуха. Так родится его дорожный язык.

Не его, а наш. Тогда, в той поездке, была заложена основа современного русского языка. […]

Грамматика карамзинского языка подробно исследована. Строй времен и спряжений, главным образом французских, был им успешно применен. Некоторые перемены произошли с суффиксами; они округлили и замкнули слова, отчего те подобрались, стали плотнее и как будто отдалились друг от друга. После того во всяком предложении стало больше воздуха. Это прямо сказалось на свободе и подвижности текста. И еще: Карамзин применил к составным частям фраз равные законы; хаоса стало меньше, общее движение текста выровнялось.

Эти приемы Карамзина хорошо изучены. Остается не ясно другое: связь его грамматических фокусов с реальным движением, вторжением пространства в текст.

Всякую минуту оно вмешивалось в его письмо.

Так пошло с самого начала. Прибалтийские ровные дали сменялись еще более гладкой и одновременно какой-то встопорщенной, грозно печальной тканью моря. Далее поднялись невидимые, но прочные воздушные кубы Германии. За ними встали горы Швейцарии — видимые, отнимающие дыхание зрелищем остро обрезанных, уходящих в самое небо белоснежных вершин.

В самом деле, от Москвы до Женевы Николай Михайлович проник и принял в себя немалое пространство. Значительное расстояние было им пройдено, тысячу воздушных великанов он победил: версты и мили, реки и горы, многие города и несколько стран языков.

Все это вошло в его язык атлас. […]

Англия, новое море

По волнам, не знающим грамматики, Карамзин плывет из Франции в Англию. Пассажиры пакетбота страдают; наш странник остается бодр или не признается, что и ему худо. Нет, пожалуй, тут Карамзин себя не приукрашивает. Рассказ о тошноте и рвоте (литературной?) он прибережет до возвращения из Англии. Пока он исполнен надеждами; ему предстоит английский урок покорения словом пространства. Переход через Ла Манш остудит его душу, успокоит после французской революционной лихорадки, пустит твердым шагом его мысли.

Французский литературный урок означает в сухом остатке надобность освоения русским писателем искусства фокусировки текста. Событие есть центр повествования. После наблюдения роковых парижских страстей у Николая Михайловича на всю жизнь остается невольная тяга связать подобное центральное событие непременно с гибелью и кровью. Кровь свивает, стягивает узел, который никакому времени не распутать. Смерть ставит точку, в памяти не смываемую.

Такая точка может стоять в конце рассказа, в середине, в начале и даже за его пределами, но и в этом случае она останется скрытым центром повествования.

***

Что ждет бумажного наблюдателя по ту сторону Ла Манша?

На первый взгляд сочинитель англичанин не так сосредоточен, как француз. Он последователен, его рассказ есть прежде всего хорошее изложение, или путешествие по дороге строке ровно бегущих повозок слов. Он еще настегивает слова, ударяя их по первому слогу, чтобы бежали быстрее.

Не то у французов: те как будто садятся на последний слог, осаживают слово, не говорят, а гарцуют. Оттого их наречие, несмотря на скорость, с которой французы на нем изъясняются, постоянно «тормозит»; их текст всякое мгновение готов сосредоточиться. Но стоит вам заговорить на языке островитян, как мысль ваша оставит концентрическое задание, бросит «недвижное» философствование и скоро устремится вперед — в море неизвестного, к следующему берегу (краю бумаги), и далее — к следующему и следующему.

Это язык мореходов, искателей новых земель, обнадеживающе белых страниц.

Да, это заметно со стороны, хорошо заметно. Наш прогноз таков: Карамзина ждет переход слова в ровное движение; прочь от парижского фокуса.

***

Карамзин скоро обвыкся в Англии; после того как Дувр насторожил его повсеместным, довольно резким запахом угольной растопки (вспоминаем ароматы вокзала), после того как здешние красавицы, коих он, наверное, от неожиданности, насчитал много больше, нежели во Франции красивых француженок, хором его отвергли, а он… успокоился, после того, как ему удалось вывести формулу английского сплина из того, что здесь едят много сыру и говядины, но совсем нет свежего салата, — после всего этого Николай Михайлович увидел на острове много полезного.

…Хвалю англичан, но похвала моя так же холодна, как они сами.

Он с детства мечтал увидеть Англию; Лондон и Париж светили ему в пути, как два Фаросских маяка. Здесь, достигнув западного предела европейской карты, Карамзин то и дело их сравнивает. Обаяние французской столицы при этом скоро проходит.

…там роскошь и бедность в вечной противоположности, здесь единообразие общего достатка.

Это комплимент Лондону. Карамзин старается смотреть вокруг деловым человеком — дело здесь налажено как будто машинно идеально. Биржа, жужжащая как большой мотор, Сити, пускающий по всему свету экономическую энергию Англии, всюду рои черных, как мухи, дельцов, в нижних этажах сверкающие богатством лавки, торжество честной торговли, деньги, деньги, деньги, которые тут «географически» уместны.

…хвалим прекрасную выдумку денег, которые столько чудес производят в свете.

Вот характерное чудо: англичане просвещенны, оттого что достаток свой не боятся пустить на просвещение. Жадность, сама себя поборающая: чудо.

Скоро за этим сверкающим фасадом (злато светит неустанно через густой, как войлок, лондонский туман) обнаруживается другое чудо, невидимое: разумное устройство жизни, твердо налаженный мотор бытия.

С первых шагов по «золотому острову» Карамзин следит за всяким здешним механизмом, наблюдает с холодным одобрением за тем, как сходятся одна с другой идеальные английские шестеренки.

Сразу видимы: гладкие, как стол, дороги, станции, любовно ухоженные, точно игрушки в богатой детской, кружевные мосты, плотины, твердо сцепившие каменные пальцы; в порту хитроумно устроенный кран, в замке на берегу — медная пушка длиной в три сажени, которую тут называют карманным пистолетом королевы Елисаветы. Не сразу, но очень ощутимо выражает себя инженерия пространства, устроенного корпускулярно, по предметно, где каждая составляющая частица хороша сама по себе, точно мельчайший островок большого английского архипелага.

Иначе не могли устроить свой мир островитяне!

Их красно кирпичное царство — оно и теперь довольно кубовато — собрано, в самом деле, по кирпичику, и каждый виден.

Тут важно различить общий ход, простую логику, машинизирующую бытие островитян; все постепенно превращается под их умелыми руками в моторы и устройства — биржи, станки, корабли, пушки пистолеты, пальцы плотины. Даже самое искусство: был Воксхолл, певческая зала, вмещающая для генделевой оратории до трех сотен голосов, — стал вокзал.

Узнаем запахи растопки. Был храм, стал цех. Но лучше, конечно, порт и вокзал, стартовые пункты движения, которое для англичанина есть первый признак жизни. Движение через пространство: таков же и язык их, машинно подвижный.

Полная версия статьи на сайте «Теорий и практик».