Портреты русских коллаборантов Бориса Ширяева

8 April

Вероятно, быть марионеткой в чьих-то руках мучительно тяжело. Ещё тяжелее в здравом уме осознавать себя ею и тем не менее продолжать поддаваться тому, что тебя водят за нос, пользуясь твоим праведным гневом и фобиями. Ты тешишь себя надеждами (будем жить в демократии!), отговорками (победим режим, а после легко прогоним американцев или немцев!), а в это время земля у тебя уходит из-под ног. Двоемыслие никуда не делось, а только сменилось на новое… Ноги, как о тебя вытирал прежний режим, так вытирает и новый… Но теперь ты даже не можешь пикнуть, ведь теперь — ты «свободен»!

Так чувствовали себя русские коллаборационисты в Великую Отечественную войну, а вместе с ними и поддержавшие американцев иракцы, афганцы, южные вьетнамцы, или же поддержавшие британцев и французов арабы Османской Империи, и сотни других аналогичных «движений» уже сгинувших в пучине истории. У них имелись собственные легитимные причины страстно ненавидеть свой тиранический (с кавычками или без них — в зависимости от вашего вкуса) ancient regime, но новая жизнь, чаще всего, оказывалась ещё поганей, чем прежняя.

«Русский коллаборационизм» — звучит громоздко, а обывателю, возможно, и просто непривычно. Чаще их величали куда проще: фашисты, предатели, каратели, палачи. И в то же время, это были не штампованные роботы, а живые настоящие люди, чьё количество измерялось миллионами наших людей: русских, украинцев, беларусов и других сынов многонациональной русской земли. Чем они жили? Что они видели? Как пришли к такой жизни? О чём они писали? Что они переживали?

Германский антисоветский плакат, 1941–1944 гг.
Германский антисоветский плакат, 1941–1944 гг.

Для меня лично, как для русского историка и интеллигента — это трагическая, но также и безумно любопытная страница истории Второй Мировой Войны. Сей мир существовал как минимум три года. Примерно с лета 1941 и по 1944 год (когда фронт стал сдвигаться в сторону Германии). Велик ли срок? К примеру, ровно столько лет учатся студенты в британских ВУЗах. Для личной жизни это вполне себе мини-эпоха, оставляющая след на человеке на всю жизнь.

Гидом в этот странный тёмный мир выступит русский писатель, эмигрант II волны, а также.…коллаборант — Борис Ширяев (1899−1959 гг.) Из его двух подготовленных мною произведений, вы узнаете: быт русского (коллаборанта) при немцах, внутреннюю кухню РОА (Русской Освободительной Армии Власова), а также что за настроения бродили в стане тех русских людей, кто решил, что ему не по пути с советской властью.

«Своя Русская Линия» (Из дневника журналиста)

Опубликовано в газете «Наша Страна»

Буэнос Айрес № 60, суббота, 23 декабря 1950 года, с. 4–5

Борис Николаевич Ширяев (1899−1959 гг.)

Передо мной пачка смятых, изорванных тетрадей. Многое прочесть уже нельзя, иное стерлось, иное записано неразборчиво. Писал в тряском товарном вагоне, в хаосе разрушенных городов‚ в полутьме бомбоубежищ…

1942–1950. Дата времени.

Ставрополь-Берлин-Рим. В этих пунктах поставлены главные вехи пройденного пути, пути поисков и метаний, жуткого скорбного пути «нового» эмигранта…

5 августа 1942 г. Совхоз Демин Хутор близ Ставрополя.

Немец и казак на обложке немецкого армейского журнала Wehrmacht, 14 октября 1942 года.
Немец и казак на обложке немецкого армейского журнала Wehrmacht, 14 октября 1942 года.

Позавчера город взяли немцы. Происходит интересный процесс: спадают маски. Наш бухгалтер оказался священником, тракторист — убежавшим из Колымы казаком, кладовщик — тоже беглым из какой-то ссылки тамбовским крестьянином. Я тоже снял свою — сторожа совхозного сада.

Маски спадают и с душ. Когда мимо совхоза пронесся первый патруль немецких мотоциклистов, наш зоотехник, молодой парень, активист и главный оратор на всех собраниях, облегченно вздохнул:

— Ситуация ясная. Кончилась чортова советская власть.

Мы собрались в опустевшей совхозной конторе.

— Что теперь будет?

— Известно что! — отозвался казак, — под немцем будем. Он порядок. наведет.

— Порядок, это конечно, — рассуждает тамбовец, — мы не против того. Порядок нужен. Только ведь он для себя стараться будет. Не иначе.

— И тебе останется. Хуже не будет..

— А Российской Державы не установит? Какая была при царском режиме?

— Чего захотел! А царя где возьмешь? Всю Фамилию перебили.

— При НЭП-е сообщали в газетах об императоре Кирилле, — говорит священник-бухгалтер. — Только, кажется, помер он.

— Может сыны от него остались? — допытывается тамбовец.

— Неизвестно.

— Эх, кабы своего! Что б, свою линию гнул… для народа!

12 сентября 1942 год‚ Ставрополь.

Немецкий тыл на Восточном Фронте на обложке журнала Wehrmacht, 14 сентября 1942 года.
Немецкий тыл на Восточном Фронте на обложке журнала Wehrmacht, 14 сентября 1942 года.

Я вернулся в город и, пользуясь хаосом первых дней новой власти, занял комнату в б. райкоме. Кругом немцы. Много офицеров. Узнав, что я говорю по-немецки, они охотно знакомятся, расспрашивают и сами рассказывают. С некоторыми из них я даже сблизился. Вот‚ например, д-р Шуле, глава их пропаганды, вдумчивый, глубокий и хорошо знающий нашу эмигранта в Германии. Это мне особенно интересно.

— О, да! Русская колония в Берлине очень значительна, — рассказывает он мне, — там живут ваши генералы: Бискупский, Лампе… Много русских ресторанов, церкви, газеты, издательства…

— А политическая жизнь?

— Конечно‚ вы, русские, не можете жить без политики. Есть группы, партии.

— Какое течение преобладает?

— Трудно сказать. Пожалуй, монархисты.

— Значит, есть возможный монарх? Претендент? Кто он?

Лицо д-ра Шуле разом каменеет.

— Я далек от русской политической жизни. Не знаю.

Словоохотливость немцев всегда имеет предел. В каждом из них сидит «орднунг».

***

26 декабря 1942 г., Ставрополь.

Узнал. В сочельник один бывший «русский» немец подвыпил и проболтался.
Он есть. Его зовут Владимир. Он сын Кирилла. Где Он — узнать не удалось.
Странное дело. Немцы охотно и даже откровенно говорят со мною, даже «Майн Кампф» дали прочесть, что русским строго запрещено, но, как только речь заходит о русской монархии — молчок.

— Ваша монархия умерла и не может возродиться.

То же и в нашей газете. Цензура немцев, — слабая‚ но при малейшем упоминании о монархии‚ статья летит в корзину, и, обычно любезный цензор превращается в цербера. Почему?

Спросил об этом одного из немногих просочившихся к нам русских эмигрантов, «переводчика горных стрелков «Эдельвайс». Тот рассмеялся.

— Да разве вы не понимаете?

Ведь Русская Монархия — синоним великой и могучей России, т. е. именно того‚ чего немцы, да и не только немцы, как огня боятся. С коммунистами они‚ в случае победы, сговорятся легко. Два сапога — пара. С социалистами тоже поладят‚ а вот с монархией компромисс невозможен. Они это прекрасно понимают.

Да. Это так. Мне вспоминается наш совхозник-кладовщик и его «чтобы царь свою линию гнул».

Немцы тоже знают эту «линию».

Владимир Кириллович «Его Императорское Высочество, Глава Российского Императорского Дома и Великий Князь» на встрече с представителями РОА. Германия, 1943 год.
Владимир Кириллович «Его Императорское Высочество, Глава Российского Императорского Дома и Великий Князь» на встрече с представителями РОА. Германия, 1943 год.

***
30 июня 1943 г.‚ Симферополь.

В русской газете «Голос Крыма» сообщение об организации Русской Освободительной Армии. В городском театре был посвященный ей митинг в присутствии всего немецкого генералитета. Зал был переполнен, у дверей театра — толпа.

Вырезка из коллаборационистской газеты «Голос Крыма», выпуск от января 1942 года.
Вырезка из коллаборационистской газеты «Голос Крыма», выпуск от января 1942 года.

Открыто бюро записи в РОА. Повалили валом и русские и татары, хотя у них есть свои национальные формирования.

Я провёл целый день в бюро, присматриваясь и прислушиваясь.

В большинстве записывается молодежь, но есть и старики. Видел даже деда, отца и внука, записавшихся разом. Между прочим — армяне. Интересны крымчаки. Один, лет тридцати, крепкий, самоуверенный, ораторствует:

— Генерал Власов? Пожалуйста! Война есть — генерал очень нужен. Пожалуйста! Мир будет — на генерала царь нужен. На всю Россию один царь. Царь есть — хорошая жизнь есть. Царя не будет — опять колхоз будет, коммунист будет. Пожалуйста!

Опять, она, «линия».

***

15 сентября 1949 г. Лагерь Баньоли. Италия.

Фотография из лагеря для перемещённых лиц, 1951 год, Италия.
Фотография из лагеря для перемещённых лиц, 1951 год, Италия.

Русских в лагере много. Перезнакомился. Самым интересным оказался Александр Иванович, шахтер из Донбаса.

В первый раз мы встретились с ним на медицинском осмотре. Я залюбовался его могучим обнажённым торсом. Он заметил, расправил плечи и напряг туже желваки бицепсов:

— Ничего, есть силёнка!

Потом мы подружились. Ему 33 года. С детства работал в шахтах. Грамоте научился уже здесь, в Италии, куда пришел пешком из Чехии, вырвавшись из окружения при ликвидации РОА. А в РОА попал, перебежав потому, что «Иоська со своими холуями поперёк горла стал».

Основные черты Александра Ивановича — сила и упорство; целеустремленность. За что возьмется — уж не выпустит из рук. Теперь взялся за самообразование: учится у меня русской грамматике; медленно, но основательно прочел очерки по русской истории.

Мозги у него, как жернова: тяжёлые, неповоротливые, но всё в муку перетрут. Хороша — проглотит! Плоха — по ветру пустит. На веру, не перетерев, ничего не берет. Признаюсь, я полюбил эту цельную, самобытную натуру.

Мы с ним купаемся в море и подолгу беседуем.

— Вот Вы, Борис Николаевич, все за монархию пишете. Это верно, что без царя у нас, если и Иоську свернут, так лет на двадцать ещё безобразия хватит. И то верно, что при царе народу лучше было. Мне это батька мой, да и другие — подтверждали. Только…

— Что только, Александр Иванович?

— Только тогда время другое было и народ другой был. Тогда легко было царю править. Вся организация его была. И то из десяти императоров пятерых убили.

— Ну‚ так что же?

— А то, что очень это тяжелая профессия. Хуже ударного батальона. На такое дело особенный человек нужен. Теперь же тем более, когда всю организацию надо заново строить.

— Договаривайте.

— Я вот что скажу. Я не против Великого Князя. А сам-то Он захочет на такую тяжелую работу идти?

— Вы же читали Его обращение к русским людям? Значит, принимает на себя всю тяжесть служения.

Александр Иванович молчит и перетирает такую-то мысль своими жерновами.

— Все это так. Только…

— Опять, только?

— Только из Мадрида смотреть‚ это одно, а в России совсем другое будет. Тут большая сила нужна, смелость нужна, тоже и любовь… к народу… вот какие качества требуются. Чтобы взял свою линию, да и держал бы её крепко. Иоська на коммуну ведет, а царь должен на народ весть. Тогда дело будет. Только здесь особенный человек нужен.

— Что ж… и поведет.

— Как вы это говорите? А вы его видали?

— Нет.

— То-то и оно. Тут видеть надо. Самому удостовериться.

— Бог даст. увидим и услышим.

— Вы, может быть, увидите, а я нет. Послезавтра в Австралию. Оттуда не увидишь.

— Ну‚ если я увижу, то напишу вам, тогда поверите?

— Вам-то? А как же! Вы мне это время вроде отца были.

— И приедете, когда Он позовет?

— Будьте на этот счет спокойны, — расправляет широкие плечи Александр Иванович.

***
14 октября 1950 г., Рим.

Сегодня я имел честь представиться Главе Династии и долго беседовать с Августейшей Четой.

***
На этом мои записки кончаются. Я откладываю тетради и пишу письма.

Александру N…, Мельбурн, Австралия.

Дорогой Александр Иванович! Я долго не отвечал Вам, т. к. был это время в Риме. Помните наш разговор перед Вашим отъездом? Таи вот, в Риме я видел Великого Князя и Его Супругу. Видел не на торжественном приеме‚ не на банкете, а запросто и говорил с Ними тоже просто и откровенно, так же, как мы с Вами говорили когда-то. Теперь я могу рассказать Вам то, что обещал.

Говорят, что первое впечатление о человеке всегда самое верное. Мое первое впечатление от Великого Князя я определил бы двумя словами: Его простота в обращении, умение стать близким к каждому, понять его, и могучая сила, не физическая (хотя этим Его тоже Бог не обидел), а духовная, внутренняя сила. Такой человек, если уж возьмет на свои плечи бремя, так выдержит, вынесет. Помните, в Баньоли, я рассказывал Вам сказку о богатыре Святогоре? Она Вам тогда очень понравилась. Вот и в Великом Князе эта Святогорова кровь чувствуется. Не побоится взять на себя всю тягу земли Российской. По колени в землю врастет, а выдержит! Наше это, народное, русское, Александр Иванович! Мое, Ваше и многих ещё миллионов. Я рассказывал Ему о тех русских людях, среди которых мы с Вами жили, о тех, что погибают за проволокой концлагерей, о голодных колхозниках, обо всем, что мы с Вами знаем, что сами испытали. И в Его ответных словах, в Его вдумчивых, глубоких вопросах я услышал. почувствовал, увидел то, о чем мы говорили с Вами при Вашем отъезде: любовь к народу, великую, безмерную любовь к, нему, к Вам, но мне, к многим, многим миллионам, любовь большой, высокой, царственной души. Значит, те «качества», о которых Вы говорили, имеются, а, если так, то и «линию поведёт» правильно, на народ и на тягу земную, для которой «особенный человек» нужен.

И Великая Княгиня Ему под стать. Если бы Вы её глаза видели, когда я о Соловках рассказывал, так и в душу бы к вей заглянули. Она вся светилась в её глазах.

Простите за короткое письмо. Не скучайте по России в Австралии, как. Вы пишете. Вернёмся ещё!

По-прежнему любящий Вас

Борис Ширяев.

1 ноября 1950 г.

Офицеры Русской Освободительной Армии капитан Белов (белоэмигрант, бывший шофер) и поручик Давиденко. Париж, 1943 год.
Офицеры Русской Освободительной Армии капитан Белов (белоэмигрант, бывший шофер) и поручик Давиденко. Париж, 1943 год.

«Павший на Керженце»

Глава из книги «Неугасимая лампада», 1954 год

Борис Николаевич Ширяев (1899−1959 гг.)

Поручика Давиденкова я встретил впервые в мае 1943 г. в Дабендорфе, близ Берлина, в только что организованном центральном лагере Русской Освободительной Армии. Он сидел в кружке офицеров и с неподражаемым комизмом рассказывал, вернее, импровизировал анекдотический рассказ о допросе армянина его бывшим приятелем — следователем НКВД. В самой теме — часто применявшейся к мужчинам примитивной, но очень мучительной пытке — вряд ли содержалась хоть капля юмора, но форма, в которую был облечён рассказ, обороты речи, психологические штрихи были насыщены таким искристым неподдельным комизмом, что слушатели хохотали до слёз. В авторе-рассказчике ясно чувствовался большой талант, вернее, два: писателя и актёра. Как когда-то у Горбунова.

Tаков был внешний, показной фасад незаурядной натуры поручика Николая Сергеевича Давиденкова. Действенный до предела, никогда не пребывавший в состоянии покоя, подвижный, неистощимо игристый, претворявший в пенистое вино всё попадавшее в круг его зрения, порою шалый, неуравновешенный, порывистый и разносторонне талантливый.

В беспрерывном движении пребывало не только его тело, но и его мысль, его душа. Каждое явление окружавшей его жизни немедленно находило в нём отклик. Он не мог оставаться пассивным. Вероятно, этим были обусловлены и разнообразные проявления его одарённой натуры. Углублённая научная работа в области физиологии сочеталась в нём с яркими проявлениями сценического таланта; вступив в журналистику, он проявил себя красочными реалистическими рассказами из военного быта и насыщенными подлинным темпераментом литературно-критическими статьями. Языками он овладевал шутя: немецкий он знал до прибытия в Германию, но незнакомому ему французскому научился за три месяца жизни в Париже, позже итальянский потребовал ещё меньше времени, причем учился он им без книг, по слуху…

За несколько лет до войны он окончил Ленинградский университет, и его блестящая дипломная работа открыла ему двери в институт академика Павлова. Гениальный старик, зорко присматривавшийся к своим молодым сотрудникам, заметно выделял его. Он уловил кипучий ритм творческих устремлений, клокотавших в его самом младшем по возрасту ассистенте. Это кипение было созвучно душе старика, оставшейся юной в творчестве до последних дней жизни.

Портрет И. П. Павлова — картина Михаила Васильевича Нестерова, написанная в сентябре 1935 года. В 1941 году за создание этого портрета художник получил Сталинскую премию.
Портрет И. П. Павлова — картина Михаила Васильевича Нестерова, написанная в сентябре 1935 года. В 1941 году за создание этого портрета художник получил Сталинскую премию.

Уходивший в могилу учёный приласкал вступавшего в науку неофита. Тот отплатил ему любовью, в которой сыновнее чувство тесно сплеталось с преклонением влюбленного. Эту любовь Давиденков пронёс сквозь горнило каторги и войны. Об академике Павлове поручик Давиденков не мог говорить так, как о других людях, кроме ещё одного старика позже вступившего в его жизнь.

Старый мыслитель был для его ученика не только гениальным физиологом, он осуществлял в себе то, что тогда ещё подсознательно, но властно и неудержимо влекло к себе эту пламенную натуру. Павлов был для Давиденкова частью той России, которой он не видел своими физическими глазами, но воспринял, ощутил духовным зрением, подсознанием.

— В Павлове сочетались все элементы русской научной мысли, — говорил он позже, — дерзостные титанические устремления Ломоносова, пророческое предвидение Менделеева, высокий гуманизм Пирогова… Мозг и сердце пульсировали в нём, сливаясь в единой дивной гармонии. Эта неразрывность и есть основная черта русской, только русской научной мысли.

Павлов давал Давиденкову самостоятельные темы. Зависть толкнула кого-то из товарищей на донос. В результате тюрьма и Соловки в тот период, когда они уже стали маленькой частью огромной системы социалистическою советского рабовладения, утратив свой первоначальный характер свалки недобитых врагов революции.

Попав на каторгу, Давиденков воспринял её, как продолжение своей работы в институте академика И. П. Павлова. Он не мог и не хотел перестроить свой духовный уклад в соответствии с изменением окружающего.

— Каторга была для меня гигантской лабораторией, в которой, вместо собак и мышей, под моим наблюдением были живые, подлинные люди. Их рефлексы были обнажены, вскрыты до предела, до полной ясности. Подопытный материал давил меня своим обилием. Я не успевал анализировать и фиксировать его в моём сознании. Мне удалось ясно увидеть, понять лишь два основных рефлекса, вернее, комплекса рефлексов, владевших действиями этой массы. Первый, условный, выработанный рядом наслоений последовательных влияний, это — революция, советчина. Второй, глубинный, заложенный в генах, не подчинённый воздействиям извне — Россия, русскость. Эти комплексы были двумя полярностями, пребывавшими в беспрерывной борьбе. Первый давил извне, второй изнутри. Ареной этой борьбы была личность.

В духовный строй самого Давиденкова каторга внесла прояснение. Подсознательное влечение к России перешло в сознание и оформило в нём путь поиска её, по которому он пошел, руководствуясь компасом методов, указанных ему Павловым.

Вспыхнувшая война его освободила. Каторжным лейтенантам резерва предложили «заслужить прощение народа». Воевал Давиденков, очевидно, на совесть: в плен был взят раненым в большом окружении под Минском.

В РОА он вступил одним из первых и скоро был зачислен в отдел пропаганды и в состав редакции газеты «Доброволец», которым руководил тогда неразгаданный до сих пор капитан Зыков, бывший крупный сотрудник «Известий», зять старого большевика, уничтоженного Сталиным — Бубнова, несомненно, очень талантливый, разносторонний, широко эрудированный журналист, стоявший в резкой оппозиции к Сталину, но не изживший в себе «родимых пятен» марксизма.

Андрей Сергеевич Бубнов (1884−1938 гг.), второй нарком просвещения (преемник Луначарского) между Климентом Ворошиловым и Кемалем Ататюрком, 1933 год
Андрей Сергеевич Бубнов (1884−1938 гг.), второй нарком просвещения (преемник Луначарского) между Климентом Ворошиловым и Кемалем Ататюрком, 1933 год

Чуткий Давиденков разом уловил эту двойственность, скорее почувствовал её, чем осознал, потому что всей силой одаренной натуры любил и искал подлинную, не фальсифицированную, свободную от чар оборотня Русь. Смолчать или пойти на компромисс он не мог. Между ним и Зыковым возник конфликт, в который потом был вовлечен сам генерал Власов. Поручик Давиденков к этому времени имел уже некоторую известность, совершив вместе с профессором Гротовым агитационное турне по Франции и Бельгии, где его выступления перед старой русской эмиграцией имели успех. Генерал Власов с этим считался и пытался примирить противников, но не смог угасить разгоревшиеся страсти. Дело кончилось тем, что молодой поручик поспорил с главнокомандующим на его квартире в Далеме и порвал с РОА.

Представители РОА — лейтенант Давиденков и капитан Белов — среди участников антибольшевистского конгресса в Брюсселе. 1943 год.
Представители РОА — лейтенант Давиденков и капитан Белов — среди участников антибольшевистского конгресса в Брюсселе. 1943 год.

С РОА, но не с Россией. К ней, только к ней безраздельно и бесповоротно стремился тридцатилетний ассистент акад. И. П. Павлова, соловецкий каторжник, лейтенант РККА и поручик РОА Давиденков; к её идейной сущности, к её основам. К её нетленному сердцу искал он пути. В этих поисках он добился командировки в Париж и там смог встретиться с некоторыми лицами из ведущего слоя эмиграции двадцатых годов.

Он вернулся в Берлин усталый, похудевший, неудовлетворённый.

— Ничего! Пусто! Одни утратили ощущение России и построили себе взамен её эфемерную иллюзию, далёкую от реального бытия. Другие пытаются подойти к ней через условное принятие советизма, третьи неопределённо идут к тому, от чего мы уходили, не понимая нас, не анализируя, скользя по поверхности. Ближе всех к ней, быть может, Бердяев. Но у него всё от ума — книжное, отвлеченное… А сердца-то, сердца-то нет… Не бьётся оно, не слышно его.

***

Но сердце билось. Это слабое, едва уловимое биение его Давиденков услышал в далёком от России враждебном ей Берлине, на Викториаштрассе 12, в редакции журнала «На казачьем посту». Там он встретился с тихим, сосредоточенно углубленным в себя, бедно одетым человеком. Этот человек был писателем и солдатом. Солдатом, рыцарем и менестрелем, отдавшим служению идее всю жизнь. В литературе его знали под именем Е. Тарусский. В послужном списке он значился Рышковым. В выкристаллизовавшемся тогда в Берлине небольшом кружке «искателей России» он носил кличку «Рыцарь бедный» и был достоин этого высокого имени.

Вслед за этим первым сближением последовало второе, более глубокое, давшее роковой финальный аккорд патетической сонате короткой жизни искателя России поручика Николая Давиденкова.

Второй старик, второй осколок разбитой в её историческом бытии, но нерушимой в идейной сущности России встал на пути Давиденкова. Его имя — генерал Пётр Николаевич Краснов.

Генерал Пётр Николаевич Краснов, 1941–1945 годы.
Генерал Пётр Николаевич Краснов, 1941–1945 годы.

Сближение с ним почти точно повторило взаимоотношения академика Павлова с его ассистентом. Та же закатная ласка умудрённого долгой жизнью уходившего из неё старика, та же пылкая влюблённость вступавшего в жизнь борца за Россию.

Давиденков обобщал, почти сливая воедино, этих двух, так мало схожих по внешним признакам людей. Он чувствовал их внутреннее сходство, неуловимое для менее чутких, чем он сам. В откровенных беседах поручик Давиденков говорил:

— Оба они насыщены каждый своей внутренней целостной гармонией. Их чувства и их мысли неразрывны с действиями каждого из них, а эти действия никогда и ни в чём не противоречат их духовной настроенности. Полная гармония, и в ней зенит их красоты. Понять до конца И. П. Павлова может только тот, кто отдаст себя до конца во власть мысли, а понять также Краснова способен лишь возведший своё чувство, свой комплекс эмоций на ступень высочайшей напряженности.

Какая красочная жизнь прожита этим маленьким, прихрамывающим стариком! Честь, доблесть, подвиг, жертвенность для него не отвлечённые понятия, а действия, поведение, фиксация идеи в факте. Его любовь к России? Ведь она вся излита им в действии. Это не отвлечённый, сухой, книжный и бездушный патриотизм, не пропись, но активное, материальное проявление религиозного восприятия идеи, того, чего не посмел коснуться даже сам Павлов, сказавши об этом в лицо большевику Бухарину.

Какая гармония мысли, чувства и действия! Я говорю о его жизни, а не о литературной работе. Литература была для него лишь дополнением, одним из фрагментов…

Вот в этой-то одновременно внутренней и внешней гармоничности каждого из них в отдельности и кроется сходство их безконечно далёких друг другу натур. Они оба части одного и того же, а это целое — Россия в её идее и бытии. Но они только две её части. Это далеко ещё не всё. Должны быть и иные, столь же гармоничные и активные. Где они? Каковы они? Выражают ли они теперь себя творчески или пребывают в состоянии анабиоза? Или погибли, удушены?

Вместе с ген. Красновым, в качестве его ближайшего адъютанта, даже чего-то вроде приёмного сына, поручик Давиденков прибыл в Северную Италию. Здесь, весной 1945 г., в предгорьях Фриулийских Альп прозвучали последние аккорды недопетой им песни. Она оборвалась в Лиенце 1-го июня 1945 г., одновременно с биением другого созвучного ей сердца, сердца «Рыцаря бедного» — Евгения Тарусского. «Полный чистою любовью, верный сладостной мечте» уронил тот свой щит с начертанным на нем именем его Дамы — России и молчаливо ушёл из жизни: повесился на поясном ремне, выданный англичанами сталинским палачам. Немногим позже ушёл из неё расстрелянный ими Давиденков, оставив в залог грядущему горячо любимую красавицу-жену и первенца под её сердцем…

Но эти последние два месяца жизни, проведенные им в «Казачьем стане», в Северной Италии, были не горением, а взрывом творческой силы Давиденкова. Его деятельность развёртывалась главным образом в плоскости идейного оформления недолгого по времени, но богатого событиями казачьего движения 1942–45 гг. Вопреки попыткам немцев оторвать казаков от России, он стремился влить их поток в общерусское русло, как одну из главных, наиболее чистых струй.

Портрет про-немецкого казака Ивана Николаевича Кононова. На момент 1941 года он был майором, командиром 436 полка 155-й стрелковой дивизии.
Портрет про-немецкого казака Ивана Николаевича Кононова. На момент 1941 года он был майором, командиром 436 полка 155-й стрелковой дивизии.

Защищая русскую идею от атак со стороны прогитлеровских самостийников, он был принуждён не менее энергично бороться и на другом фланге против псевдонациональных, но маскированных под национализм вылазок неосоветистов. Они нередко появлялись в Толмеццо и пытались там взорвать традиционную казачью организацию сокращённым повторением пресловутого «приказа № 1». Против них он вёл свои последние бои и одерживал свои последние победы в конце апреля 1945 г.

Стержнем его работы в эти последние месяцы жизни было создание курсов пропагандистов, куда он вовлёк лучшие слои интеллигенции в кадры лекторов и лучшую молодёжь в число слушателей. Ученик академика И. П. Павлова, биолог и физиолог Н. С. Давиденков при помощи первых вкладывал в сознание вторых гены единого исторического и органического бытия России в её прошлом, настоящем и грядущем.

Ярки и пламенны были его статьи в местной газете.

Он уехал на север вместе с ген. Красновым. С ним же он был в Лиенце. С ним совершил и последний путь до Москвы.

Отягощенная жизненным опытом старость и пламенная, порывистая юность вместе взошли на Голгофу, под общим крестом подвига жертвенности и любви к родине.

Этот путь поручик Давиденков и писатель Тарусский видели и знали прежде, чем вступили на него. Знали и не сделали ни единой попытки от него уклониться. Они прошли по нему с полной ясностью неизбежного конца во имя идеи, которой служили, единой любви и единой ненависти.

За несколько дней до крушения итальянского фронта Германии мы — Давиденков, Тарусский и я — лежали на горном уступе под ярким весенним солнцем…

Кругом нежно зеленели горы. Подснежники и фиалки пробивались сквозь пелену палой прошлогодней хвои. Жизнь природы вступала в свои державные права. Каждый из нас думал о своем личном близком конце и вместе с тем не верил в неизбежность этого конца. Не мог поверить. Но для того, чтобы говорить именно о нём, мы и зашли в эту горную глушь.

— Власовцы оперируют иллюзией «третьей силы», — быстро и страстно, как всегда, говорил Давиденков, — нелепость, граничащая с провокацией. Вернее, то и другое вместе. Новая фаза просоветизма. Полторы дивизии РОА. без базы, без снабжения — «третья сила», могущая заинтересовать оценщиков торговли пушечным мясом. Дичь! Нелепость!

— Значит, конец? — тихо, зная ответ, спросил Тарусский.

— Нет ещё. По крайней мере для нас, казаков. Есть единственный шанс заинтересовать генерала Александера собою, казаками, пользуясь его личной дружбой с Красновым… Заинтересовать использованием казаков в качестве дешёвых колониальных войск… Единственный…

— И столь же шаткий, — глухо отозвался Тарусский, — проще и честнее сказать, конец. Петля захлестнута. Это всё… Да и пора… устал я… впереди пусто.

— Проклятая — хлопнул по лиловому цветку цикламена Давиденков.

— Кого вы, Николай Сергеевич? Пчелу? Что она вам сделала?

— Ненавижу их!.. Вы не биолог и не знаете жизненного процесса пчёл, этого страшного предупреждения, данного природой человеку. Предостережения, которого он не понял. Я расскажу вам вкратце. Обыкновенная пчела — это робот, искусственно созданный их безликим коллективом. Она кастрирована и ограничена в развитии ещё будучи личинкой, заложенной в уменьшенную ячейку, на недостаточный корм.

«Каждого гения мы задушим в младенчестве»… Шигалёвщина в творческом процессе природы.

Их «царица» — не вожак, не сильнейший и прекраснейший, как у волков или оленей. Нет, это тот же робот, но лишь приспособленный к продолжению рода. Она любит лишь раз в жизни и потом рождает сотни тысяч, беспрерывно, не зная материнства, не заботясь о своих детях. Родильная машина — и только!
Семьи нет. Мужчины истребляются по миновании в них надобности Сокращение лишних ртов. Режим экономии!

Пчёлы никогда не спят. Вся их жизнь — сплошной беспрерывный трудовой процесс. Но их труд чужд творческому устремлению. Они производят лишь стандарты.

Не смешивайте их с муравьями. Каждый муравей обладает инициативой. Нет двух одинаковых муравейников, но все соты во всём мире строятся в одной форме, в одних размерах ячеек. Каждый улей — прототип Соловков, прообраз всей прекраснейшей страны советов, всего грядущего коммунистического царства.

Их труд направлен лишь на потребу желудка. Даже гнёзд для себя, жилищ они строить уже не способны…

Святой труд, черт бы его побрал! Пчела — благостный символ!
Подмена! Дьявольский обман! Свят только творческий труд, ведущий к наджелудочным целям. Библия бесконечно мудра: «в поте лица ешь свой хлеб»… Труд во имя желудка — проклятие!

Труд прекрасен не сам по себе, но тем именем, ради которого он совершается. Соловецкие иноки трудились во имя Божие, ради высшей из доступных человеку идей.

Они совершали подвиг. Ставшие на их место принудиловцы этой идеи не имели, и труд для них превратился в проклятие, жизнь — в смерть. До концлагеря я не понимал этого. Осмыслил только там, где ужасающая ясность прогрессивно-нормированного рациона била в глаза. Понял и возненавидел.

Итальянский пропагандистский постер 1944 года.
Итальянский пропагандистский постер 1944 года.

Публикация подготовлена автором телеграм-канала CHUZHBINA.

Читайте интервью исследователей Дмитрия Жукова и Ивана Ковтуна об антисемитской пропаганде на оккупированных территориях во время войны «“Где есть партизан — там и еврей, и где есть еврей — там и партизан”»

Источник

Подписаться на VATNIKSTAN zen || vk || facebook || telegram