Барин, кушать подано!

«…И был потоп. И взял Ной каждой твари по паре. Двух динозавриков тоже взял, но оба оказались мальчиками, потому и вымерли».

Дочитав сочинение, закрываю тетрадь. После прочтения подобной писанины спасает только стакан водки. Учительство – тяжкая доля.

За окном наперекор всему истекал тёплый апрель, принёсший весеннюю кутерьму в житейскую суету. Лишь моя повседневность оставалась неуютной и напоминала автобус в час пик. Больше бестолковых учеников досаждал Коля Елисапетов, любитель блудяжничать по гостям. Видеть его было одно удовольствие, не видеть – гораздо большее. Такому крепкозадому и мордатому только с плакатом «гони чужих» в подворотне стоять, скорчив наглую рожу.

– Трам-тара-рам, дохляк несчастный! – едва переступив порог, Коля поздоровался в присущей ему манере. – Надень очки и расчухай, кто прозябание педагога пришёл развеять.

Колина развеялка была неизменна, как восход солнца: выпить, покалякать, покумекать, покурить и тихо погрузиться в думы о вечном.

– Глянь сюда, учитель, – сосед потряс газетой. – Радостные вести с полей! В ходе битвы за урожай – урожай полностью окружён и уничтожен.

– Какой урожай, Коля?! Апрель на дворе! Газета у тебя за август прошлого года.

– Меня победы вдохновляют, не беда, что старые, – сложив газету, он подсел к столу. – Ведь как получается. Не работаешь – жить не на что, работаешь – некогда.

– Что некогда?

– Некогда жить. Ходил намедни червей копать. Тварь склизкая и плюгавая. В любую щелку прощемится. Вот с кого тебе пример брать надо, а не в школе дурку валять.

– Не был похож не червяка и впредь походить не собираюсь. Есть у меня особая, тебе непонятная, гордость учителя.

– Ишь ты, горделивый! – вспыхнул Николай, предвкушая стычку мнений. – Червяк – творение Божее, как я, как ты, и обижать его прав никому не дано.

– Но ты же червячишку у мамки с папкой отнял и карасям-оглоедам скормить задумал!

– Всевышнее предназначение не нам с тобой менять. Червяк дан в радость карасю, а карась тешит рыбака. В этой кажущейся простоте скрыт великий замысел Вселенского мироздания.

Довольный, что вставил учителю пистон, Елисапетов лениво помешал ложкой в кастрюле с борщом, ковырнул котлету на сковороде и принялся вылавливать сливы из компота.

– Сам я при всей своей простоте далеко не прост. Было время – вагоны разгружал, пока не повязали. Мне следак на допросе умную вещь сказал: «Слово – не воробей, слово – бомбардировщик, несущий заряд офуенной силы». И впрямь, вылетит слово – и пошёл человек по этапу, а придержал язык – одному за всю кодлу отвечать придётся.

– Болтать тебе, Колюня, запретить не могу. Но потребовать косточки от слив аккуратно сплёвывать – обязан.

– Упрекнуть ты мастак. А друга угостить ума не хватает. На столе, кроме как на водку, не на что глаз положить.

– А борщ?! – обидевшись, не сдержался я. – Вкусный наваристый борщ. Ты брось выкобениваться, сам с пустыми руками пришёл.

– Борщ! Борщ! Вот моя жена борщ варит, так-то борщ! Мы из него водичку похлебаем, гущу водой разведём и ещё неделю хаваем. Жена у меня экономная, – доставая ногтем капустную стружку из зубов, признался Николай. – Купит трусы и месяц носит. Наизнанку вывернет, ещё месяц не снимает. Потом серединку вырежет – и мне майка готова. Больше хвалить Любашу не буду. Совесть у неё улетучилась непонятно куда. Главное дело, свои трусы стирает с полотенцами, а мои с носками. Ладно, много чести нам с тобой о ней говорить. А борщец твой ничего. И впрямь наваристый! Есть, на мой разум, в этом кулинарном успехе серьёзная причина. Слышь, как моё брюхо захрюкало?! Неспроста сигналит.

Поелозив вилкой в кастрюле, Елисапетов ехидно ухмыльнулся.

– Что ж ты, гад, костку зажопничал?! А ещё другом зовёшься. Нет бы, учтиво сказать: «Барин, кушать подано!»

Мою рожу перекосило от Колиной наглости. Он выцепил в борще замечательную кость! Мозговую! Сам я большой любитель посмоктать бурёнкины деликатесы. А надоедливый проныра учуял вкуснятину. Дело даже не в елисапетовском брюхе, а в его носяре – отменном, крупном, мясистом – типа «руль». Не раз я ловил себя на мысли, что Николай с «рулём» нигде не пропадёт. Нормальный гость, будь он «барин» или подвыпивший сосед, опрокинет пару-тройку стопарей, прикусит, чем бог пошлёт, скажет обязательный спич и, получив на десерт хозяйский поцелуй, отправится восвояси. Но Елисапетов человек другой породы. В предвкушении дармового удовольствия он уже захлёбывался слюной.

– На вкус и цвет товарища нет! – примеряясь к осколку бедренной кости, изрек он. – Один яичницу любит, другой свояченицу. Нет некрасивых женщин, есть мало водки. Водка скоро подорожает и сразу красивых женщин поубавится. Зависеть от цен на водку, не лучшая женская доля. Мужику слаще живётся. Когда закуска подметена, водка выпита, любить никого не тянет, наступает сладострастный момент добывания мозга, у кого нет мозгов.

Сопя, Николай принялся мусолить кость, смачно обсасывая её мясистыми губами. На моих глазах костная плоть шлифовалась до полированного блеска. Елисапетов одним глазом уже заглядывал в основание кости, отыскивая сокровенный мозговичок.

– Самый цимус остался! – простонал я, пуская слюну.

– Всё полезно, что в рот полезло! – окончательно слетел с тормозов Николай. – Сам мозгу потяну. В ней фосфор. Пища для ума. Витамин. Когда я вижу кто придумывает законы, по которым меня обязывают жить, отчётливо понимаю, что в головах этих людей не хватает фосфора, а грубо говоря – витамина.

Смаковать косточку на моих глазах была потрясающая наглость.

– Несговорчивая попалась! – не унимался Колька. – С норовом. Такую с наскока не возьмешь, к такой подходец особистый нужен.

– Чтоб ты от горшка убегал не далее метра, и так полгода изо дня в день, – мстя за кость, пожелал я Елисапетову.

– Ни что меня не остановит, даже твоя неуклюжая поддёвка. Схаваю «красавицу», хоть она и ерепенистая!

Примеряясь, Колюня потюкал костью о край тарелки и одним ударом расколошматил силезский фарфор. Пронырливый осколок шрапнелью просвистел рядом с моим виском. Николай в азарте полез в костяру ножом.

– Не уступлю! Расковыряю чертяку! – твердил он с упрямством обречённого.

Нож со звоном переломался, и отскочивший кусок полоснул мне по уху. Положив кость на пол, Коля саданул по ней увесистым молотком. Молоток развалился, а выскользнувшая кость шандарахнула по моей ноге. От боли я закатил глаза и стиснул зубы. Зато Елисапетов искрился воинственностью. Его руки жаждали боя. Облизав пересохшие губы и схватив кость, он с яростью зашептал:

– Пусть плачут те, кому ты не досталась. Пусть сдохнут те, кто кость не захотел... Выпотрошу падлюку!

Хорошенько размахнувшись, он грохнул костью по стене, словно мечом по свирепому варвару. Стена рухнула, слегка придавив меня. Раскидав обломки, Коля потянул моё бренное тело в образовавшийся проём. Я понял: «гурман» не отступит и будет биться с костью до полной победы силы над разумом.

Через огород мы двинули ноздря в ноздрю, как лошади на ипподроме. Перетоптав грядки и сломав штакетник из штампованного железа, вышли к железнодорожному переезду. Николай поднял руку.

– Я не железнодорожник, и празднично полосатый шлагбаум не будоражит мою кровь. Зато маневровый тепловоз вполне сгодится расплющить на рельсе упрямую костячину.

– Эй вы, партизаны! – в окошке тепловоза торчал свирепого вида машинист. – Вам что, жить надоело?! Убирайтесь вместе с костью, пока я вам, идиоты, шеи не намылил.

– Ё-моё! Как же быть?! – застонал Елисапетов, разбрызгивая слюну. Глаза потерявшего разум человека уперлись в меня, а рот осклабился зверской улыбкой. – За наших! – проревел Николай воинственный клич и без жалости саданул мне костью по лбу. Костный мозг выскочил и завис в полушаге от меня. Изловчившись, ловлю лакомый кусок и, не раздумывая, засовываю себе в рот. Фамильярно выражаясь, я урезал друга без ножа. Колюня сник, будто все вокруг умерли и беспросветное одиночество – его пожизненный удел. Слеза обиды покатилась по Колиной небритой щеке. Зато я, превозмогая боль, нашёл в себе силы подколоть друга.

– Что ж ты, Коля, забыл мне учтиво сказать: «Барин, кушать подано!» А правда, мой друг, в том, что мир наш суров и беспощаден. Лишь тот не пропадёт, у кого лобешник на совесть сделан.