Батя

Жил у Адамова озера ерепенистый мужик Степан Кочубей. Построил дом, посадил дерево, воспитал сынов и запил, не имея иных ясных целей в жизни. Пил основательно, бережно блюдя откупоренную истину различия еды от закуски.

По пьяни радовал Кочубей сельчан озорными частушками. Свадьбы с таким лихим сватом, как на заказ, выходили веселушные. Но годы берут своё, не оставляя сдачи. Жеребистое время Степана скопытилось, и пошла жизнь на конус. Место, где вешают медали, неприметно сужалось, а пригодное под клизму расширялось. Утехой бравому герою стал нажитый первичный отцовский капитал из семерых сыновей. Вначале Степан хотел одного, а потом перестал считать. Четверо возрастных погодков отшпилившись от батьковского дома, ушли циклевать городскую жизнь, зашибая на ананасную похлёбку и фондю из швейцарского сыра.

– Меня с сынами, случись война иль иная несподянка, не застращать! – не раз говаривал Кочубей соседям. – Станем твердыней плечо к плечу, и сунься какая падла – сразу башку оторвём. Ерунда, что мамки у моих пацанов разные. Главное, батька один на всех. Хотел намедни соорудить им братишку-грудничка, да не отважился. Запал вдруг пропал. А соваться к бабе без запала – срамное дело.

А ведь было время, прибой победы раскачивал Степана на девках, как поплавок на стремнине.

Летними вечерами собирались Адамовские мужики под домом Кочубея посудачить о делах насущных, насладиться прелестью свежевыгнанной самогонки. Бутылка, когда она полная, даже свинью с гусём согласием схомутит. Кто к «диспутникам» на шару подседал, того сразу в сельмаг за портвейном посылали. Ни самогонкой единой пьян человек. Сельмаг в такие ночи не закрывался. Продавщица отсыпалась на мешках с гречкой.

Развяжут мужики языки, и давай перетирать новости о бабах-дурах, футболе-хоккее, кто, где и с кем нажрался, кто, кому и за что в морду дал. Не забывали они и жизнь народную по пьяни помянуть не лестным словом. А жизнь, по общему мнению, ушла дальше некуда. Сделяжились люди. Всё в оборот пущено: награды, наряды, бригады, подряды, баксы, евры, ум, честь, совесть…

– Самое ужасное из всех чувств – это ощущение, что надежда умерла, – как-то выдал, на мгновение протрезвев, бывший учитель литературы.

– Ты чего смолол, Димон? – зароптали мужики.

– Не смолол, а процитировал Федерико Гарсию Лорку.

– Дурак твой Федерик, и сам ты сдурачишься, если подобное впредь будешь говорить. Все мы только и живём надеждами о светлом будущем. А не было бы надежд – не было бы и жизни.

К рассвету летние посиделки превращались в полежалки с крепким мужским храпом на весь посёлок.

Как-то субботним утром сели за стол в саду трое кочубеевских сынков, живших вместе с отцом. Не говоря ни слова, запустили ложки в чугунок с пшённой кашей. Ели не спеша, можно сказать, солидно.

– Да-а…, – неожиданно произнёс тот, которому набежал двадцарик годков.

– Не мешало бы! – откликнулся восемнадцатилетний. На что пятнадцатилетний тут же готовность взъерошил:

– А чё, я сбегаю…

– Я те счас сбегаю! – в дверях стоял Кочубей в растрескавшихся штиблетах. – А ну, личный наличный кагал, замерли, где сидите! – выдохнул он команду с духманом хлебной самогонки. – Хочу слегка вам, сыны, мозги пропескоструить. Сам я баклуши никогда не бил. Деньги в дом приносить начал с трех лет. К этому возрасту батяня сподобился на меня алименты высылать. Семь первых лет в своей жизни не пил, не курил, по девкам не бегал. Никогда нос не воротил от бесхитростного сала с капустой. Вот такого правильного отвела меня мамка в школу.

– Батя, не тяни, говори, чем ты недоволен? – попросил старший сын по праву старшинства.

Знали пацаны – поискрит отец и обуглится. Только время за пустым разговором спалишь. А пацанских дел на Адамовом озере делать, не переделать.

– Если помочь надо, мы готовы. Ты только намекни, к чему руки приложить. Если соседу морду набить, так нам это не впервой.

– Сосед у меня поперёк дороги с недавних пор не стоит. А после последней горячей разборки калитка в его двор и вовсе для меня открыта на постоянной основе.

– Тогда к чему ты, батя, затеял утрешний базар?

– Случилась неприятность, которая сама по себе не могла произойти. Кое-кто из вас, а, может, и все вы вместе приложили к нехорошему делу свои поганые ручонки. Потому повелеваю слушать меня внимательно, а на вопросы отвечать предельно честно.

Присев к сынам за стол, Степан начал подход к истине издалека.

– Встречаю намедни фестивально разодетую Полину Остапчиху. Была она в широченной юбке, как парус, надутый ветром на разрыв, На плечах коромысло с пустыми вёдрами, хотя водопровод в посёлке работает исправно. Понимаю, баба с двумя пустыми вёдрами идущая навстречу – предвестник большого несчастья. Осторожно, без обычных кроватных намёков, любопытствую: «Ты куда, кума, при наряде да с вёдрами?» «В клуб иду, кино привезли», – отвечает она мне с вызовом. Вижу, дрожит сама от нетерпения скорее увидеть то самое кино. «А вёдра на кой ляд туда тащишь?» – любопытствую ещё с большим интересом. «Так Петрович мой грит, кино – уписаться можно. Он его в городе смотрел, когда в райцентре творил добрые дела по ошибке». «То, что твой Петрович сам ошибка природы, я и без тебя знаю. Не многовато ли будет два ведра на одно кино?» – с подковыркой спрашиваю. «Так у меня по ведру на каждую серию», – не тушуясь, отвечает киноманка.

Готовая уписаться баба, да с пустыми вёдрами в руках – жди беду, откуда не ждёшь. Понял я, что расслабляться нельзя и в клуб не пошёл. Хотя люблю, как только в зале погаснет свет, полапать тётушек в теле. «Привет, Филипповна!» – говорю, запуская руку под кофточку рядом сидящей соседки. «Привет, а ты кто?» – прикинулась она, будто меня не узнала. «Любовь, вот кто я!» – уверенно говорю. «Ой, а может, не надо?» – смутилась она. «Да, не бойся, на этот раз всё будет хорошо. Приходи за полночь ко мне. Я дверь в дом запирать не буду».

Баба с грудями у меня всегда в почёте. Вот вы на озеро гляньте. Борт лодки, причалик, а между волна плещет. У хорошей бабёхи груди в прорехе кофтёнки должны как те волны качаться. Тудыть, потом растудыть. Симфония. О чём это я говорил, если груди не брать в расчёт?

– О Филипповне, – подсказал младший сын.

– Так вот, пацанва! Ожидаемая беда пришла на родное подворье быстрее, чем до него способна дочапать Филипповна. Какая-та безмозглая мля столкнула сегодня утром наш туалет в озеро. Дознаться хочу, чьи поганые руки совершили диверсию на родном подворье. Отца обманывать – срамное дело. Когда-то, ещё за царским часом, Володька Ленин спилил дерево вишенки в саду родового поместья. То ли Буратину задумал сделать, то ли рогатку для охоты на царя – не знаю. История по этому факту не даёт однозначного ответа. Но когда родитель Вовика спросил без угрозы в голосе про сотворённое безобразие, маленький Ильич не стал брехать, сознался и отдал пилу, а ведь мог и яблоньку к чёрту спилить. Отец будущего вождя мирового пролетариата, как человек глубоко воспитанный, великодушно простил сына и зуботычину не выписал. Так он оценил порядочность и скромность Володьки Ильича. Зубы будущему вождю пригодились для борьбы с гидрой мирового империализма.

– Батяня! – потупив очи, шмыгнул носом Ванька, младший из братьев. – Мы это с туалетом пошалили. Сила прёт, а куда девать – не знаем. Щупать девок брательникам надоело, вот я и подбил их спустить на воду наш «Титаник». Не думали, что он так быстро затонет. Веселухи захотелось, а на нечто другое ума не хватило.

– Молодец, сынок, что честно признался. Но руки, растущие не из того места, называются – ноги, а соседствует с ними жопа, главный искатель всех приключений. Бить жопу, которая ищет приключения не там, где их следует искать, не жалко. Институтов я не кончал и науку воспитания перенял по наследству. Со мной так долго не тетёшкались, как я с вами. Оголяйте задницы! Трусы дольше носятся, если их чаще снимать.

Кочубей потянул ремень из штанов, дав понять пацанам, что дальнейших дебатов не будет. Тут-то Ванькину душу и зажгло жало обиды:

– За что-о-о, батя?! А как же Ильич, вишня…

– Понимаешь, сынок, когда Ленин спилил вишню, его отец на ней не сидел.