Быстрее, глубже, нежнее!

То, что пьяная женщина доступнее непьяной, Макафаев знал не понаслышке. Не раз он вёл себя с подвыпившими подругами как настоящий холостяк, с удовольствием подчиняясь волевым командам: «Быстрее! Глубже! Нежнее!».

Желание подпоить женщину возникало у Макафаева в пятницу после пяти. В деле подпоя он верил в неизбежную удачу и в силу простецкого заклинания:

– Ложись, девка большая, ложись, девка малая!

С приходом первых заморозков Макафаев предпочитал охотиться на толстушек. Толстушки служили ему естественным средством спасения от ночных холодов.

Макафаева за малым исключением признавали редкостной сволочью, причём сволочью не по воспитанию, а по рождению. Дитя органов из несросшейся семьи, он так и не нашёл причастного к этим органам папашку, чтобы отомстить за вживлённый порок.

Полезностью мститель не блистал и заслуженно считался человеком тяп-ляп. Если на участке пропадал шанцевый инструмент, бригадир косо смотрел на работничка.

– Не брал! – гыркал тот, словно бил свёрнутой газетой надоедливую муху.

– Значит, не отдаст! – вздыхал в бессильной злобе бригадир.

Раздолбанные топоры, лопаты, грабли Макафаев неприметно подбрасывал в каптёрку, а использованные презервативы рассовывал по карманам чужих брюк. В нём теплилась надежда, что жёны, обнаружив находку, собьют спесь с заносчивых работяг.

Процесс спаивания случайных подружек Макафеев довёл до абсолютного совершенства. Многократные опыты помогли обнаружить чуть заметный пограничный промежуток между просто пьяной женщиной и очень пьяной. Промежуток был полон муками совести: «Приличные Девушки Так Себя Не Ведут!», «Ой, Завтра Мне На Работу!», «Ой, Что Он Обо Мне Утром Подумает?!». С «муками совести» Макафаев боролся точно вымеренной дозировкой. За удачную дозировку он не ленился мысленно себе поаплодировать. Похлопать вживую ладонью о ладонь, наслаждаясь успехом, он не мог себе позволить. Хлопки глухой болью отдавались в грудине.

Как-то по пьяни Макафаев дал себя уговорить и поехал с дайверами снимать подводные киношоки в коралловых рифах. В экспедиции Макафаеву доверили приманивать с лодки кусками сырого мяса кровожадных акул. Скрип уключин убаюкал акульего кормильца, наполнив сердце восторгом, близким к неземному блаженству. Вот тут-то подлая хищница, хватанув мясо, оттяпала в прикуску два макафаевских пальца. С тех пор незадачливый помощник дайверов немного прихрамывал и невнимательно застёгивал брюки.

В память о поездке бедолага привёз обезьянку. Поглазеть на коренную островитянку собрался весь двор.

– Маклуха! Дитё привёз, а мамка где? Как ты без мамкиного молока дитё взрастишь?! – ехидно издевались бестолочи.

Полгода дулся Макафаев на дураков, пока не отдал обезьянку в цирк на условиях долгосрочной аренды. Передавая из рук в руки обезьянку, Макафаев неожиданно для себя открыл истинность настоящей женской красоты. Истинность состояла из груди немыслимых размеров и не менее впечатляющей задницы дрессировщицы пуделей Аннель. Напоить толстушку оказалось невероятно трудно. Аннель имела перекосы резьбы в голове и легко отвлекалась по любому пустяку, забывая о налитом стакане.

Макафаев, не лишённый дара уличного артиста, решил использовать впечатлительность выбранной подруги в своих полных коварства замыслах. Роль заискивающего пса на коротком поводке показалась ему подходящей для данного случая.

– Уломаю Аннульку обмакнуть губы в рюмочке с водкой, – подкручивал себя настырный Макафаев, – а дальше всё пойдёт самотёком.

По повадкам Аннушка походила на «женщину-кошку». К жизненным целям шла медленно, мягко огибая препятствия и подчиняясь разумному соблазну. Зато Макафаев, напоминавший мужчину-пса, привык бежать к намеченному рубежу, высунув язык, не вникая в тонкости женственных натур. «Не давшая баба – крепись, а давшая – держись», – любил приговаривать он в ожидании любовного удовольствия.

Подловил Макафаев Аннушку, шатенку с карими глазами, без талии и с немалой массой тела на лице, сидящей за столиком в кафешке «Лукоморье», где она запивала «Фантой» аппетитный гамбургер. Весь вечер ей чего-то хотелось, а вернее – кого-то. Мешали затянутые в джинсу суетливые студентки, уводившие одного за другим приглянувшихся пышке кавалеров.

Заметив Анулькину невостребованность, Макафаев, хищно оскалился:

– Да быть такого не магёть, чтоб ты поверженной к ногам моим не пала.

Вечер начинался поэтично, и откладывать на завтра ту, которую хотелось сегодня, было бы неоправданным расточительством. Без нудных церемоний ухажёр подсел к девушке за столик. Два бокала пива и бутылка водки стали его долей к началу разговора.

– Вам что, дядя, от меня надо? – юно и непорочно встретила продуманного приставалу полнушка.

– Пока только вместе выпить. Ещё стих хочу рассказать. Сам сочинил:

Я иду по росе,

Я в ней ноги мочу.

Я такой же, как все,

Пиво с водкой хочу.

– Это хорошо, когда есть потенция к творчеству! – одобрительно кивнула головой Аннель. – «Иду, мочу, хочу» – не слова, а пробоины в моём сердце.

– Спасибо, Ануля. Высокое искусство не каждому дано понять. За возникшее между нами понимание предлагаю выпить мешаночку – вкусную и забористую «пивоводочку». Она так же хороша, как и всё остальное, что есть у меня, – и, не дожидаясь согласия дамы, Макафаев стал смешивать водку в пиве, дуя в соломинку.

– Ой! – хлопнула в пухлые ладошки Анюта. – Так прикольно делаешь пузырики! Сам болтушку выпьешь?

– Нет, с тобой поделюсь! И делать это будем так! – Макафаев прямо из бутылки сделал несколько глотков. – Водку пью просто для запаха. Дури своей хватает. А теперь ты хлебни мякенькой «пивоводочки», закусив моим стишком.

Аннушка мотнула головой, отнекиваясь не то от питья, не то от стишка.

– Ну, как хочешь! – Макафаев вновь приложился к бутылке с водкой. – Я мог бы выпить и больше, но пока выпил до дна. А под закуску будешь пить?

– Закуску буду.

– Тогда бери с моей тарелки. Съесть весь салат мне не по силам.

Поковыряв кончиком вилки салат, Аня сморщилась:

– На вид салат что-то не очень.

– Вид для салата не главное, – услужливо подсказал проходивший мимо официант. – Главное – он не должен пачкать «фэйс», когда после литра «пивоводочки» падают в него лицом.

– Ступай себе мимо, без советчиков обойдёмся, – прогнал Макафаев официанта, успевшего залезть глазами в вырез платья Аннель. – Ты, Аннеля, на болтунов не отвлекайся. Слушай поэтов. Поэты сердцем говорят. Люблю салат, люблю картошку, давай-ка выпьем понемножку! Я ведь пью не потому, что пить люблю, а хочу тебя напоить, - не стал стихоплёт скрывать истинность своих намерений. - Когда датыми станем, начнётся самое интересное: ты полюбишь меня в себе, я себя в тебе.

– Я готова полюбить только красивого.

– Дурёха! Где ты красивых на всех наберёшься?! Пей, много пей! И не будет для тебя некрасивых людей.

Кто-то дерзкий больно дёрнул Макафаева за ухо.

– Насилу тебя нашла. Ты зачем к толстухе пристебался? – разгульного Макафаева накрыла с поличным жена. – Она непьющая и недающая. Ты на меня глаза разуй. Сказала же, потерпи чуток, сама откормлюсь. Зря, что ли, бока наедаю! Для тебя же, дурак, стараюсь!

Макафаев, не ожидавший грубого напора, малость стушевался. Но, спохватившись, не стал молчать:

– Брось свою мерзкопакостную привычку искать меня по кааб-бакам и бар-рам! Позоришь перед людьми. Хоть раз бы поискала в муз-зее и тому подобных тэпэ и тэдэ.

– Домой пойдём, там я тебе не только про музей расскажу, но и на деле покажу какими бывают тэпэ и тэдэ. Лишь бы ты, паршивец, сам был способен на эти самые тэпэ и тэдэ!

Наташка решительно хватанула Макафаева за руку.

– Сволочь, даже брюки успел расстегнуть. В изготовке себя держал! Вовремя я подоспела.

– Ты про брюки лишнего не мели! Сама помогаешь застёгивать. Не нашёл тебя, уходя из дома. Вот и пришлось с расстегнутой ширинкой от бара к бару колесить.

– Как же, как же! Так быстро с дома сдристнул, что не сразу поняла, куда ты делся. А я, дура, чистое бельё на себя надела. Хотела выглядеть перед тобой по люксу.

Ложь для макафаевской жены была таким же ремеслом, как для самого Макафаева – писать короткие стихи, подобные запискам самоубийц. Лжи Наталья училась старательно и не упускала случая попрактиковаться. Макафаев же, в силу своей толерантности, принимал все её слова за чистую монету, а врушка не давала повода усомниться в своей правоте. Врала она из добрых побуждений. Зачем мужу знать, что у кого-то «разводной ключ» больше и толще.

– Будешь пить вровень со мной «пивоводочку», тогда позволю себя увести.

– Буду! Буду пить, лишь бы тебе, дураку, меньше досталось.

Утро следующего дня начиналось для Макафаева до противного обычно и до боли знакомо. Голову от подушки он ещё смог оторвать, зато обнаглевшие глаза на уговоры открыться не поддавались. Приподняв пальцами левое веко и дав глазу маленько оклематься на свету, горемыка взялся за правый.

– Ты кто? – тронул он голую спину спавшего впритык человека.

– Конь в пальто! – глухо прозвучало в ответ.

– Врёшь! Корова ты недоенная! – беззлобно сгрубил Макафаев и, как был в плавочках-облегашечках, пошкандыбал на кухню. Каждый шаг давался с трудом, но к крану с водой гнала засуха в горле.

– Пролы голимые, шпана дворовая, гавроши хреновы! – клял Макафаев непонятно кого. – Хорошо, что в трезвак не залетел. А моя корова могла бы просто сказать: «Жена я твоя». И паспорт с брачным штампиком не забыть предъявить. Вчера пил с ней всё, что наливала, пил, обжигаясь, из одного стакана и за друзей, и за врагов, до полных созвездий в глазах. А потом неведомая сила взнесла меня с ногами на стол, и заорал я, подобно чумовому: «Изыди, нечистая сила, останься чистый спирт!»

На кухне холодильник-падлюка встретил пустыми полками. Графин на столе был осушён до основания. Пустые бутылки немым укором смотрели из-под стола. Макафаев пустил воду и, присосавшись к крану, стал сосать, как сосёт дитятко мамкину титьку.

Вот тут-то питока шандарахнуло, будто в водопроводных трубах накопился ток немыслимой силы.

– Мать честная, да что ж я такое пью?! Да быть такого не может!!!

Осторожно лизнув струйку, Макафаев принюхался и снова лизнул. Поверить в происходящее было невозможно, но из крана струилась отменная самогонка.

Трясущимися руками страдалец наполнил кастрюли, миски, кружки, стаканы, рюмки. Пока наполнялся тазик, бросился в ванную. Шёл самогонный дождик. Душ с вечера остался включённым, а кто мылся, Макафаев даже не пытался вспомнить.

Не давая разгулявшимся мыслям сжечь мозг, он приложил к голове смоченное в самогоне полотенце и, подойдя к окну, выглянул во двор. Дворовая суета походила на эвакуацию или всеобщую мобилизацию.

Пройдоха-прапор подогнал водовоз и стал наполнять ёмкость самогоном через пожарный шланг.

– Был водовоз, стал браговоз! – радостно потирал руки служивый.

Ветеран рыбнадзора, ошалев от нахлынувших чувств, тащил с племяшами в дом десятивёдерный аквариум.

Кладовщик винзавода сгружал с машины ящики с пустыми бутылками. Всё его семейство сидело во дворе под грибком и клеило самодельные этикетки «Особая водопроводная».

Группа полуодетых людей с несмытой мыльной пеной и тазиками в руках слёзно молила:

– Люди добрые! Не откажите в любезности наполнить тазики живительной влагой.

Сидящая на скамейке у подъезда всёзнающая старушенция, кивая на окно холостячки Нюрки, настоятельно советовала:

– Настойчивее просите! Не ровен час, заглушку поставят! За внимание к себе Нюрка позволит зачерпнуть тазиком из ванны.

– Трофимыч! – окликнул Макафаев соседа. – Ты конкретен, как телевизор, и всесведущ, как книжный червь, объясни: откуда в наш дом привалило самогонное счастье?

– Слышал, Машка тройню родила?

– Не глухой. Окна моей спальни на роддом выходят.

– Так мужик её, слесарь водоканала, нагнал самогона на смотрины. Да, бухой от радости, не тот вентиль открыл.

– Ну, народец! – хмыкнул Макафаев и только сейчас услышал трель телефонного звонка. – Вот, мля! Лежит в кровати разомлевшей тушей, а я обо всём должен беспокоиться. Алё!

– Милый мой! – услышал Макафаев знакомый голос. – Спешу сообщить тебе новость! Наша дружба чудесным образом переросла в мою беременность.

– Час от часу не легче, – сглотнул липкую слюну Макафаев. – Осталось пойти и удавиться.

– Кто звонил? – донеслось из спальни.

– Да так, кто-то номером ошибся.

Макафаев сменил компресс на голове.

– Наташ! Давай котёнка заведём.

– Ты меня завести не можешь, а с котёнком проще не будет!

– Моё дело – предложить, а твоё – не согласиться.

Макафаев снова подошёл к раскрытому настежь окну.

– О чём грустишь, Макафаев? Самогонный запасец успел создать? – крикнул со двора счастливый сосед.

Макафаев неопределённо махнул рукой. Вспомнилась вечно недовольная тёща.

– Проблемы у меня с тёщей, никак не уживусь. Вот и грущу.

– Ты не исключение. У всех зятьёв проблемы с тёщами. Держи хвост пистолетом и шли всех за горизонт. Думай о здоровье и не грузись по пустякам.

– Все чужие проблемы одной моей не стоят. Не от каждого зятя тёща беременеет.