Жизнь такая, крутиться надо

Никиту Фалапаева завистники считали «фартовым» коммерсантом. И в самом деле, он не без доли фарта сумел раскрутить бизнес моющих средствах. Масла, муссы, гели, пены, нежное мыло для деликатных мест, и прочая шампумпень приносили деляге немалый доходец. И хоть жил Никита далеко от Палермо, но в пенных делишках был хорош, как итальянский равиоли в сметане.

Загадочная русская душа Фалапаева, тёмная и безразмерная, словно космос, жаждала невероятных приключений, нашпигованных опасностями, как сдобный рулет маком. Но заедала рутина, и коммерсанта тошнило от мелких людских страстишек, чьих-то измен, долговых разборок и прочего попандоса. Кто-то вылетал в трубу, кто-то играл в ящик, кому-то в самый раз пришлись на запястьях стальные браслеты. Пересидеть в потаённом углу этот бедлам было невозможно. И Фалапаев, выживая в кошмаре, сам становился частью кошмара. Плевал на всё и продавал ночь дьяволу за душ с Альбиной.

Альбина, красивая девка-негодница, от которой несло чесноком, перегаром и ещё чем-то похлеще, бескорыстно любила Никиту, холодные апельсины, тёплую погоду и слово «гейзер», в котором ей чудился загадочный смысл.

После душа, свесив ножки с кровати, и, сложив руки лодочкой на груди, она магическим голосом шептала, разглядывая голого Фалапаева:

– Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой.

Никита, затурканный въедливыми клиентами, бубнил в ответ:

– Конкретнее говори, кому вставать и как вставать.

Но тот, кому полагалось вставать - вставал. И фалапаевский «гений» скромный до поры до времени разбухал прямо на глазах. Да так разбухал, что из невзрачного стручка превращался в красивый початок. Ребристый презерватив с точечной текстурой предавал «початку» европейскую солидность. Зажмурившись, Никита начинал лапать Альбину, вновь убеждаясь, что у лапочки-красатулечки есть две ноги, две руки, две груди и ещё много мягкого и пушистого. Но сегодня Альбине и Фалапаеву мешали обниматься шум и крики, доносившиеся с улицы. Оставив подругу недоласканной, Никита подошёл к окну. Всю проезжую часть заполонило клокочущее людское море.

– Аля! Демонстрация! Давай присоединимся!

– Угу! – любуясь крепкими ягодицами Никиты, отозвалась деваха. Но опомнившись, вскрикнула: – Тебе это надо!?

– Ещё как надо! Погорланю! Морду несогласному набью. Много ли шансов даёт жизнь доказать, что я мужчина?! При мамонтах проще жилось. Притащит мужик с охоты своей бабе мясо убитого саблезубого тигра, сделает ей детей и снова рыщет в поисках добычи. Тогда жизнь сверкала угрозой в открытой драке, а не угрожала из подворотни пистолетом с глушителем.

Альбина молчала, силясь понять, какой сумасшедший клоп укусил Никиту, если всех клопов вывезли вместе со старой мебелью на свалку.

– Опомнись, Никитушка! У тебя есть всё, чтобы встретить старость на золотом унитазе. Твой бизнес развивается хорошо, менты и чинуши тебя не трогают.

– Не спеши радоваться. Поедь-ка в деревню и посмотри на пасущихся бычков. Их, пока не наберут вес, тоже не трогают.

– Хорошо! – сломалась Альбина. – Пусть будет по-твоему. Но пойдём вместе. Свистом пуль меня не испугаешь. А случись чего, из любой передряги тебя на себе вытащу.

В сапогах и «телагах» парочка влилась в людскую реку. Шли молча минут тридцать. Подхватив на ходу каменюку, Фалапаев спросил:

– Куда идём, мужики? Оружие скоро начнут выдавать?

– Почитай пришли, – отозвался усатый дядька. – Вот он, наш «Смольный».

Дворец сиял в гирляндах огней. Где-то глубоко внутри тревожно всхлипывал народ:

– О-о-о-ё-ё-ё!

В закутках дворцовых коридоров обессилившие люди шептали шаманские заклинания, призывая победу. Альбина приколола на телагу Фалапаеву бант из алого лифчика.

– Зем-лю крес-тья-нам! – пробасил Фалапаев, потрясая кулаком. – Фаб-ри-ки ра-бо-чим!

– За-пла-ти на-ло-ги, будь хо-ро-шим! – пропел пробегавший мимо юный рэпер.

– Кто главный здесь? – задёргался Никита, оглядываясь по сторонам.

– Ты, парень, суету не суети, – раздался из толпы уставший голос. – И так тошно. Нилыча ищи. Он тебе объяснит, что и зачем.

– Ни-лыч! – зычно позвал Фалапаев.

На крик из полумрака буфетной стойки выскочил лысый человек с бородкой клинышком, костюме в клетку и зонтиком в руках.

– Из каких, товагищ, будете?

– Из базарных.

– Зажиточный, стало быть, мужичок. И это пгавильно, что вы к нам пгимкнули. Хогошо! Что в это буйное вгемя и вас непокоет. Вот в эту двегь шагайте и сгазу на скамейку садитесь. Там вас обмундигуют и обеспечат пгочей амуницией. Мужичок вы кгепкий, такие нам позагес нужны.

– Никиту одного не пущу! – Аля выпятила грудь.

– Повегьте, милая, вам в эту двегь нельзя. Это я вам без всяких зонтиков заявляю. Бабу бгать с собой не советую. Баба с возу – коню легче. Не женское дело – встгевать в мужицкие газбогки.

– Я вижу, вы к женщинам не равнодушны? – неожиданно спросил Фалапаев.

– С чего вы взяли, мой милый дгуг?

– Зонтик вы как-то своеобразно зачехляете. Будто на что-то межполовое намекаете.

– Ах, зонтик! Уж не упомню, кто мне его подагил. Надюшка, а может Иннуля, а может даже Феликс – железный дговосечище. Идите! –Нилыч подтолкнул Фалапаева. – Не то большие дела без вас свегшаться. А ваша умная дама сама легко пгойдёт в дамки. Стоит ей только сказать: ”Я дам…ка”.

За дверью Фалапаева встретили как родного. Быстро нашлась по размеру форма, шлем, коньки и клюшка. На скамейку запасных Никита сел рядом с легионером из Туркмении.

– Атаев! – Фалапаев толкнул соседа в бок. – Ты в рентгенкабинет успел сходить?

– Успел! Но неосторожно моргнул. Сказали прийти на повторный снимок.

– А я не собираюсь никуда ходить. Меня жена каждый день насквозь просвечивает, выявляя наличку.

– Соколики, кончаем болтать! – за спинами хоккеистов вырос тренер. – Ваша минута славы пришла. На льду прошу не выпендриваться. Схомячили шайбу – и до финальной сирены держать и не отпускать. Ласкайте её, будто женскую титьку ласкаете! Счёт наш! Требую любой ценой удержать победу.

Как шайба учуяла явление на лёд Фалапаева, простому разумению не поддаётся. Немыслимым рикошетом отлетев к Никите, она, как верная дворняга, улеглась подле конька, Никита упал на лёд и подгрёб шайбу под себя. Первым к Фалапаеву подскочил жлоб с зашрамлённой рожей и атаковал, как атакует дикая кошка, прознавшая, кто утопил её котят.

– Врёшь, не возьмёшь! – раззадорился Фалапаев.

– Держись, Никитушка! Виртуоз ты наш доморощенный! – заревели болельщики на трибунах.

Подоспел судья. Свистульку в рот сунул, но не свистит. То ли ангина его в неподходящий момент стебанула, то ли пакет с денежной начинкой, подсунутый Нилычем, нащупал в кармане. Тут-то Никиту и прошибло: руки бугая не шайбу под ним ищут, а подбираются к тому, без чего он к Альбине уже не ходок.

– Охота мне тебя, ох, как охота. Весёлая это будет охота! – злорадствовал бугай.

– Врёшь! Не возьмёшь! – огрызнулся Фалапаев и скосил взгляд на секундомер, мочивший секунду за секундой, словно обезбашенный киллер.

– Ты мне мозги не парь! – напирал настырный жлоб. – Есть чем тебя удивить.

Чавкая, чмокая, квакая, он ещё глубже запустил свои лапищи под Фалапаева.

– Не трожь меня! Не то будешь висеть на своей удивилке в берёзовой роще на осиновом суку.

– Хочешь щастья? – не отступал детина.

– Все его хочут.

– Хочут, но не знают, что слово «щастье» делится на «щас я тье-бя».

– Калямба! – зажмурившись, заорал Никита ужасным голосом, подражая боевому кличу апачей. – Дайте мне автомат, я прикладом челюсть бугаю разнесу!

– А-а-а-а! – завопил в ответ громила голосом фалапаевской жены.

Испугавшись чертовского перевоплощения, Никита приоткрыл один глаз потом другой. Жена-толстуха сама не своя сидела на кровати в ночной сорочке.

«Сон!» – стрельнуло в мозгах Фалапаева.

– Нюр, ты чего орёшь? Совесть имей. Ночь за окном. В постели мы, а не на стадионе.

– Чего, чего! Когда тебя колотнуло, как припадочного, я молчала, но, когда ты за груди меня схватил и словно грушу трясти начал, я испужалася и завопила.

– Нюра, «испужалася» и «завопила» слова паразиты. Избавляйся от них. Пятый год со мной в городе живёшь. Пора забыть о вредных привычках.

Критикуя жену, Фалапаев старался не перегнуть палку. Тихо снося семейные неудобства, он понимал, что Нюрины недостатки, возможно, помешали ей выбрать лучшего мужа.

– Ты, Никитушка, раньше во сне разговаривал, и я понимала, что тебе снится. А теперь молчишь, словно змей. Извелась в догадках.

– Не обижайся, Нюр! Кошмар приснился. Будто в тёмном тамбуре электрички меня братва «керосинить» начала. У них от моих гелей волосы повылазили.

– Так я тебе и поверила.

– А чему ты поверишь?

– В твои эротические сны. Я знаю, тебе снятся размеры лифчиков и модели трусов.

– Врать не буду. До женитьбы снились. Теперь одна порнуха снится, да и то через день.

– А как ты порнуху от эротики отличаешь?

– Эротика, Нюра, – это когда смотришь, и тебе нравится, а порнуха – это когда смотришь, и тебе хочется.

– А ты меня хочешь точно так же, как и год назад?

– Ещё сильнее!

– Значит, год назад ты меня не сильно хотел… Скажи, я, как и прежде, красивая женщина?

– Не сомневайся, красивая. Некрасивых женщин не бывает. Некрасивые вообще женщинами не становятся. Давай-ка, Нюр, спать. Всего-то третий час ночи.

– С тобой заснёшь. Крутишься, как живчик.

– Жизнь такая, – вздохнул Фалапаев, – крутиться надо.