Пульс чихнул и замер

Работал Пантелей Терпилов в основном под заказ. Свежий воздух, размеренный шаг, спокойный клиент. Шопенил Пантелюша на гобое в похоронной бригаде.

Возвращался он как-то под вечер, с гобоем на плече. Полдня выдувал без устали всё, что накрапал нотной вязью плодовитый Шопенюга. Усталость отпечаталась на Терпилове, как брачный штамп в паспорте. В голове по-хозяйски обживалась мыслишка о подушке. При таком раскладе, не будь под рукой попутного штакетника, пришлось бы Пантелею счетверениться и чухать с поминок, ровняя коленками бугристый асфальт.

На очередном шаге окликнул музыканта тревожный женский голос:

– Мужчина!

В окне дома за палисадником Пантелей разглядел полуголую фигуру.

– Вы меня, женщина?

– Тебя! Не сомневайся.

Терпилов аккуратно положил гобой на асфальт. Брючата на нём были ещё те, подгулявшие, широченные, мешковатые. Подтянув их коротким энергичным жестом рук, засунутых в карманы, он придал своему голосу уверенность.

– Очень хочется влюбиться, любить и быть любимым, но холодненького пивка с рыбкой хочется больше. Угостишь?

– Мужчина, не морочьте голову! Я вас позвала поднять и вынести негабаритный груз. Одному с моим делом не справиться. Помощников поищите. Всем хорошо заплачу.

Терпилов огляделся по сторонам. Бездомный пёс прилип к столбу с презрительно поднятой лапой. Глядит, паскудник, преданными глазами и лупит струёй, творя неосознанное безобразие. Пантелей невольно позавидовал псу. Захотелось на правах друга собаки также нагло помочиться, где подопрёт. Но осколок совести амбарным замком повис на ширинке.

Самолюбивый ветерок торопливо рванулся вдогонку за равнодушной псиной и чуть не смял комариную стайку, обедавшую подвыпившими прохожими.

– Эй, доходяги! – позвал мужиков музыкант. – Подгребай оба ко мне. Дело баба загадала простое, как валенок. Обещала не скупясь рассчитаться.

Когда позарившаяся на лёгкую наживу нетрезвая троица вошла в дом, дело оказалось не таким простым, как было обещано. На разложенном диване лежал бездыханный дядечка со спущенными до пяток штанами. Лежал хороший-прехороший и на труп совсем непохожий. Полуодетая Любка Шанталосова бегала из угла в угол сама не своя.

– Унесите его куда-нибудь! – взвыла она молящим голосом.

– Фатальный исход! – задумчиво произнес немало повидавший на своём веку бригадир похоронной бригады. – Ты за что порешила мужчину-красавца?

– Да вы что, люди?! Я мухи занудливой не обижу! Сам, жлоб, ноги откинул.

– Врёшь! Небось, следы заметая, вздумала жмура на нас повесить!

– Нет, нет! Боже упаси, родненькие вы мои! Бесплатную подлость совесть не позволит сделать. Расскажу всё как было, ничего не тая. В дом он ко мне без приглашения ввалился и, прошарив бесстыдными глазищами по углам, спросил:

– В доме есть кто?

– Ты первый подчалил, – отвечаю, как оно есть, не видя смысла врать.

– Тем лучше. Чтобы ты по тем деньгам, которые в долг мне дала, сильно не выла, познакомлю тебя с утешителем.

– Знаю твоего утешителя, он у тебя в складках трусов притаился.

– Верно. Всё ты про нас двоих знаешь.

– Обязана знать, что у проходимца на уме, у хорошего человека в кошельке и чем любовник должен отличаться от друга. По-другому в посёлке жить – счастливых дней не видеть.

– Невмоготу без тебя жить стало. Вот и решил нежданчиком заявиться.

– Мне твоё нежданное утешение и на хрен не надо. Степан-лудильщик на велосипеде обещал подъехать.

– Едь он на «Мерсепеде», я бы, не думая, сбежал. А пока твой хахаль допылит на лисапеде, я не раз с тобой управлюсь. Для меня аврал – стихия родная!

И, растопырив руки, попёр на меня лихоимец бульдозером. «Фиг с ним, – смирилась я, – авось обойдётся. Там, где один побывает, и второй лишним не будет». Легла под настырного гостя и скулю тихонечко:

– Да сколько ещё терпеть насилие надо-о-о! Да помогите, люди добрые-е-е! Да спасите от смутьяна злющего-о-о!

– Ты чего, дура, мелешь?! – залупился пришлый. – Не зови никого. Сам справлюсь. Жаден до тебя.

И, напыжившись, принялся с невероятным усердием плющить моё тело. Плющит, плющит. Хорошо, перина подо мной не на рыбьем пуху, не то раскрошил бы бугай все мои косточки. Вдруг спесь с него спала, и шепчет окаянный по-могильному тихо:

– Ой, Люба!

– Ну, чего, Люба?! Я тридцать лет Люба!

– Ой, Люба, хреново мне, Люба! Сердце отбойным молотком долбит, во рту сухо, будто год без воды живу, руки сыпкой покрылись, глаза сумрак застлал.

Меня подобной мужицкой фигнёй не удивишь. Все симптомы перепоя на лицо. А ведь было время, в грудь кулаком молотил, уверяя, что больше стакана водки в день пить не будет. Обещать – обещал, но словам своим не хозяин оказался. Взял, скотина, и окочурился на мне, будто места лучшего найти не смог.

– Да-а-а! – выдохнул один из мужиков, – случай мерзопакостный. Как говорил мой знакомый фельдшер: «Пульс чихнул и замер».

– Не-е-е-т, дружище! Это романтичный финал! – возразил Пантелей. – Дядька на пике страсти Богу душу отдал. Только настоящим друзьям можно пожелать такой восхитительный конец. Вы только гляньте, как царственно лежит этот мужчина бальзаковского возраста.

– Царственно лежать у нас позволено только трупам, – откликнулся второй мужик. – Но крякнуть на стонущей от удовольствия бабе лучше, чем уныло отдать концы на больничной койке среди уток и капельниц. Всю жизнь его звали пьяницей и гулякой, а теперь на поминках по-доброму отзовутся: «Наш покойник был большой жизнелюб».

– Что за бредятину вы несёте?! – взвыла Люба. – Забирайте деньги и тащите тело хоть куда, но только поскорее. Люди дознаются, дурная слава обо мне пойдет, а жизнь только-только в нормальную колею вошла.

– Ты, милая, впредь требуй с любовника справку от лечащего врача, – подсказал Терпилов. – А приняла человека, не ленись, измерь у него артериальное давление.

Вытащила троица доходягу во двор, а в конце улицы петушиный хвост пыли клубится. Степан на велосипеде к Любке мчит на свиданку. Не спрятаться мужикам, не укрыться. Присела тёплая компания на скамью подле забора. Жмура меж собой посадили, нахлобучив тому кепарь ниже глаз.

– Здоровенько, мужики! – соскочил Степан с велика.

– Здоровенько, коль не шутишь! – ответил за всех Пантелей.

– Не до шуток мне. Дознаться хочу, зачем такой кодлой у Любкиного дома сидите? Дело к ней имеете или просто понтуетесь?

– Не подумай, Степан, чего худого, – стал успокаивать Терпилов ухажёра.– На пруд собрались, там сегодня хор цыган купается.

– Так пруд где, а вы здесь! – сжал кулаки Степан.– И товарищ у вас совсем никакой, морду кепкой укрыл. Всё равно дознаюсь кто таков.

– Ты, Степан, к Тимохе не цепляйся, – вступился за невменяемого Терпилов, – он тебя без очков не слышит. Нам-то подумать о вечном, как всегда, некогда. А он ещё утром про это думать начал. «Пойду, – говорит, – местечко себе для вечной парковки облюбую. Видок чтоб хороший был, соседи порядочные. Не то второпях засунут в «медвежий угол» – ни уму, ни сердцу». Да силы не подрасчитал. Пока на кладбище с каждым крестом зарюмашился, две бутылки всосал. Идти самопёхом ему стало не под силу, вот и пришлось тащить бугая на руках через весь посёлок.

– Чувствую, пыль мне в глаза пускаете, а причину просечь не могу. Что к Любке имеете, говорите по-хорошему?!

– Да нет у нас к ней дел! – дружно загудела пара мужиков. – Она женщина читанная, а мы азбуку по бутылочным этикеткам познавали. Извиняй, Стёпа, нам на озеро пора!

– Идите, коль вам пора! Но впредь советую под Любкиным домом не пылиться. Здоровье сбережёте.

– Спасибо, Стёпа, за доброе слово. Может, и ты с нами к озеру прогуляешься?

– Меня чужие делишки не колышут. Свои утрясти время пришло.

– Так мы не против, ступай в дом и тряси своей «делишкой». Девушка ценит мужика по делам и «делишкам», а мужику девушку нужно принимать такой, какая она есть. Ну, или принимать таблетки, чтобы принимать её такой, какая она есть.

– Не вашего ума дело, где и чем я трясти буду.

– Ну, вот и сговорились. Хорошо, что по-доброму без зуботычин и кровавой юшки из носа.

Войдя в дом, Степан обнял Любку и, заводясь, шепнул ей на ушко:

– Выходи за меня замуж.

– Вот так сразу, не сходя с места?

– Ты в моих чувствах не сомневайся.

– Ждать себя долго заставил. То разденусь, то оденусь. Вся издёргалась кусаемая сомнениями. Почему ко мне в дом не торопился?

– Мужики с гобоем придержали. Звали на пруд. Там сегодня хор цыган купается. Но меня хоровым купанием под гобой не заманишь. Сердцем к тебе прикипел. Выходи за меня замуж!

– Отважного мужика хочу с крепкой соображалкой.

– Вспомни, как я спас тебя, когда ты тонула.

– Да, ты отважный. Спору нет. Но сообразительности твоей припомнить не могу.

– А кто лодку перевернул, чтобы ты тонуть начала?

– Ты, что ли?

– Ну, да!

– Ах ты хитрец! Не уж-то впрямь меня любишь?

– Люблю. Сильно люблю!

– Сильно – это как?

– До смерти.

– Я думала больше… До смерти меня уже любили.