Саечка за испуг

Иллюстрация Федор Крамской
Иллюстрация Федор Крамской

Пропойск встретил Станислава Фалапаева весёлым детским разноголосьем. Обилие детишек в дремучем месте удивляло, но задуматься о причинах демографического чуда не давали мысли о генерале.

Дом лесника к удивлению Фалапаева выглядел серым и убогим. Ни волчьего хвоста на флюгере, ни медвежьей головы на воротах, ни других охотничьих прибамбасов на видных местах. Сам лесник раскачивался в кресле-качалке посреди огорода. Одной ноги Фалапаев у него не досчитал, хотя «на верочку» пересчитывал несколько раз.

- Если по объявлению, то с сегодняшнего дня беру на постой только студенток и то двух. Трёх не возьму – годы не те, – крикнул дед мнущемуся у калитки Фалапаеву.

- К леснику по делу, - поборов волнение, крикнул в ответ Станислав.

- Значит, ко мне, – оживился лесник, – деловых уважаю. Могу выгодно продать дрова разок в огне побывавшие. Есть туалетная бумага, немного б/у. Всего одни руки прошла. Не совсем руки, но для вторички пригодна.

Лесник был невысок и узкогруд. Под носом тонкими жальцами торчали два усика. Портретная схожесть была очевидна, и Фалапаев, стараясь выглядеть уверенно, бодрым голосом произнёс.

- О границе пошептаться надо.

- Тебя что ли с вертолёта на землю шморганули?

- Меня.

- Ты что, волшебник? Кино прилетел показывать?

- Какое кино?

- Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте и бесплатно покажет кино, - весело пропел лесник. - Кино я люблю, особенно где романтики много. Но, к кино, как я вижу, ты отношения не имеешь. Зато граница тебя беспокоит. Тогда в дом заходи. Негоже на всю улицу горлопанить, коль о границе пошептаться задумка есть.

Войдя в тёмные сени, Стасик запутался в натянутых от стены к стене нитях с нанизанными грибами, и загромыхал кастрюлями, расставленными на полу в шахматном порядке.

- Не пугайся. «Паутинка» для непрошеных гостей весит, - пояснил лесник. –Граница – лакомый край, и вредных людишек с тёмными целями манит сюда пошалить. Тебя эти слова не касаются. Человек ты, с виду, серьёзный. Смелее в комнату ступай и садись на скамью у печи. Осень ненастьем дышит. Знавал я одного кита, так вот он…

Досказать леснику историю помешала хозяйка.

- Ты гостя не байками трави, а к столу зови. Человек оголодал с дороги! – старуха без суеты принялась выставлять холодец, сало, лучок, чесночок, солёные огурчики, квашенную капустку. Нашлось место на столе и бутылке с газетной затычкой.

- Свойская! – погладил хозяин бутылёк. – Из личной «библиотеки» крепящего, слабящего и бодрящего. Если сам себя не побалуешь, то никто не побалует. Когда есть что пить, то надо пить. Живём и пьём со старухой вдвоём, а бывает с гостями. Нашу самогоночку «велосипедом» зовут. В совдеповские времена, когда самогон в открытую гнать боялись, придумали мужики конспирацию. Если кто решался запасик самогонки заложить, то говорил: «Этой ночью буду гнать «велосипед». Потом один весёлый малый с гитарой, прожив у нас грибной сезон, запел на всю страну: «Я буду долго гнать велосипед!» Думали всё – трындец! Спалила песня «велосипедовку», да времена поменялись.

Разливая хлебную по стаканам, лесник душевно запел:

- А наш притончик гонит самогончик… Знакомясь, нормальные люди должны стаканчиками чокнуться. О деле побалакать всегда успеем.

- Давно с алкоголем дружите? – спросил Фалапаев, не желая выглядеть угрюмым молчуном.

- Давно, и не вижу причин ссориться. Пью с душой, с размахом и с удовольствием. Когда человек пьёт крепчачок, в его нутряне погибают паразиты. Но утром те суки, которые выжили, устраивают такие поминки, что, кажется, самому не выжить. Вот тут-то крепчак, как истинный дружбан, и спасает похмельной чарочкой. Поговаривают, что грехи, совершённые по пьяни, отпускаются вне очереди. Так вот я, чтоб ты знал, не любитель стоять в очередях.

Хозяйка, не дожидаясь мужиков, маханула свою долю без остатка. Лицо её просияло, и она звонко запела:

На, вот, яблочко,

Дедуля Феденька.

Зачем к девкам липнешь,

Голова седенька!

Запнувшись, она тупо уставилась на гостя.

- Вам у нас не нравится?

- Ты, паря, в моём «велосипеде» не сумневайся. Для себя гнал! Пей, не обеднею! – лесник достал из-под скамьи трёхлитровую банку. – С запасцем живу. «Велосипедовка» смелость даёт непостижимую. После трёх стаканов и на кабана с одной вилкой пойду и молодицу в чуланчике по всей форме оттискаю.

- Я не пью! – следуя завету Валетова, твёрдо произнёс Фалапаев и улыбнулся на всякий случай.

Воцарилась гнетущая тишина. Стало слышно, как за окном шумит листва на деревьях.

- Эй, Сашок! – кликнул Фёдор паренька, неприметно сидевшего в затенённом углу. – Ружьё у тебя заряжено? А коли заряжено, выдь во двор и пальни разок, жопой чую, вороны к соломе полезли.

Когда Сашка вышел, лесник, подался к Фалапаеву.

- Ты молодой. Организм звенеть и петь должен, а ты не пьёшь, не куришь, только лыбишься. Может, некой химерой заражён, и по людям ходишь проказу сея?

- Здоров я, не волнуйтесь! Совершенно здоров! – нарочито бодро заверил Стасик.

- Тогда, извини-подвинься, паря! За твоё же здоровье стаканчик келдыкнуть предлагаю, а ты артачиться вздумал. Не хорошо поступаешь! Подозрительно поступаешь.

- Каждый человек волен сам решать: пить или не пить, есть или не есть, думать о своём здоровье или плюнуть на своё здоровье, – Стас пожал плечами, не понимая, чем ещё можно подкрепить весомо прозвучавшие, на его взгляд, слова.

- Разумный подход нужен ко всему, в том числе и к здоровью. Некоторые люди, вроде тебя, так увлеклись оздоровлением, что забыли о других радостях жизни. А ведь жизнь, милок, неумолимо проходит. Забота о здоровье не должна превращать жизнь в скучную повседневность. Позволяй иногда себе расслабляющие удовольствия.

Фалапаеву хотелось поскорее перейти к разговору о генерале. Но как это сделать, не вызвав у лесника новых подозрений, он никак не мог придумать. Потому спросил первое, что пришло в голову.

- Клеточка у вас пустая. Свежий корм не тронутым лежит. Улетела что ли птичка?

- Клеточку для попугая держу. Говорят, он двести лет живёт. Убедиться хочу в справедливости этих слов. Прежде в клетке уточка жила, – глаза лесника наполнились умилением и лаской, – такая прелесть! Без матерных слов восхититься её красотой невозможно. В ноябре прошлого года, когда все утки улетели на юг, подобрал её с подраненным крылом в камышах и принёс домой. Лечили уточку, кормили, и она поправилась, а, поправившись, стала ручной.

Лесник замолчал и стал подёргивать усики, торчащие из-под носа.

- Ты ему, - кивнула старуха на гостя, - о главном расскажи! – И огурец яростно хрустнул у неё на зубах.

- Зарезали уточку на Новый год и съели. Ещё был у нас голубок. Старуха моя подобрала на улице маленького голубочка. Кормили, ухаживали и выходили. Бывало, войдёшь в комнату, а он подлетает, на плечо садится. Курлычет, ластится.

- Ты сразу скажи, где теперь голубок, зачем гостя догадками мучить.

- Зарезали голубка и съели. Подарила мне сестра щенка. Беленького, пухленького. Назвали псинку «Альбиношка». Хорошо за щенком ухаживали. Кормили, холили. И щенок не подвёл, вырос большой и пушистой собакой.

- «Альбиношку» тоже зарезали и съели? – Фалапаев побледнел.

- Господь с тобой! Мы не корейцы, собак не едим. Волос на шкуре «Альбиношки» был мягонький, шелковистый, вот и продали собачку соседу на шапку. Теперь ты у нас появился. Странный непьющий типок, непохожий на нашего человека. Надобно тебя…

- Зарезать и съесть?

- Не-е-е, милок, на лёгкую судьбу не рассчитывай. Целёхоньким ты от нас уйдёшь прямиком на заставу. Пусть там спецы тебя кормят, лелеют, а потом горячим утюгом яйца припекут. Сразу раскроешься, кто ты есть на самом деле и ради какой цели объявился в наших краях.

Прозвучал выстрел, и Фалапаев непроизвольно вздрогнул.

- Ага! – вскочила старуха. – Спужался! Вот ты, шамшуронок, и попался! Тот, кому есть что скрывать, и шелеста травы боится.

Лесник подскочил к Станиславу и щёлкнул по гладенькому подбородку большим пальцем.

- Это тебе, молодчик, саечка за испуг.

Со двора донёсся глухой человеческий говор, и чей-то силуэт промелькнул за окном. В сенях громыхнуло старое ведро, и кто-то, не стесняясь, во весь голос ругнулся.

- Чёрт бы тебя побрал, старый калган! Капканы на злодеев ставишь, а попадают в них хорошие люди.

Распахнулась дверь, и порог переступил человек в камуфляже. Откинув с головы капюшон, военный обнажил зелёную форменную фуражку.

- Прапорщик погранвойск Ефим Засунец. Как делишки, дядя Фёдор?

- Дядя Фёдор, ваше сиятельство, добровольно-принудительный друг пограничника всегда начеку и живёт на три «д»: донашиваю, доедаю, доживаю! – по-военному чётко доложил лесник.

- Быть всегда начеку, ёбышки-воробышки, значит, ни хрена не делать, - «ёбышки-воробышки» прозвучали у пограничника обворожительно красиво. - Ничегонеделанье в последнее время получается у тебя лучше всего. Докладывай, почему стрелял?

- Типок подозрительный объявился. Жопой чую не нашего роду-племени. Выпить со мной отказался. Интерес к границе имеет.

- Разберёмся, ёбышки-воробышки, зачем ему граница нужна.

- Кому, как ни тебе, разбираться, служивый.

- Пьянствуешь? - пограничник кивнул на бутыль с самогоном.

- Тупо бухать меня не уговоришь. Пью, когда хочу забыть свои печали.

- Алкоголь печали не рассосёт, только спать уложит. А какими они проснутся, ни один академик не предскажет.

- В защиту самогоночки скажу: много глупостей творил и будучи трезвым. Моя «велосипедовка» выгнана из пророщенных зёрен элитной пшеницы. Полезность такой самогонки невозможно оспорить. Сам представь, сколько полезных веществ пройдёт мимо тебя, если откажешься от стаканчика хлебной «велосипедовки». Моя «велосипедовка» нечто особенное. Она, как изюминка в кексе, как танец маленьких лебедей в балете «Лебединое озеро»! Бухать – не баба, просто так не бросишь. Губит людей не выпивка. Губит людей 12-ти часовой рабочий день на укропных полях Соломоныча, маленькая зарплата, кредиты и прочая хрень, которую не сразу вспомнишь. Речь толкнул и язык ни разу не заплёлся. Значит, я стеклян, как трезвышко.

- Губят людей люди! И это, ёбышки-воробышки, безоговорочная истина. Заставить тебя, любитель балета, не пить – не уполномочен, но потребовать усилить контроль за местностью моя прямая обязанность. За проявленную бдительность и отвагу при задержании чужака прими, Фёдор, мою благодарность в виде рюкзака консервов из мобилизационного запаса, страшно подумать, какого года выпуска. Замечательное было время, ёбышки-воробышки. Люди в то время были людьми, а собаки собаками.

Пограничник снял с плеча вещмешок и положил на табуретку.

Надев кепарь, и приложив руку к козырьку, дед браво отчеканил:

- Готов служить бессрочно и во благо, без звания и в любом качестве. Потомственный морпех Фёдор Тельняшкин. Агентурное имя «Лесник», - дед Федя покосился на притихшего Фалапаева. - Ой, не сболтнул ли я чего лишнего?!

- Старый человек, а держать язык за зубами не научился, - нахмурил брови пограничник. - Глазом не моргнув, сболтнул секретную информацию.

- Пока учился держать язык за зубами, они повыпадали. Теперь у языка свобода – болтает, что хочет.

- Придётся, ёбышки-воробышки, твой язык подрезать.

Старик засуетился, стараясь хоть чем-то угодить пограничнику.

- За мобильный хламец благодарствую. Он у меня заместо удобрения под лопухи идёт. У лопухов от твоей тушёнки целебные свойства резче проявляются. Утром такой лопух к больной голове приложишь, весь похмельный синдром мгновением снимет. Был у меня один знакомый кит…

- Всё, Фёдор! Не имею права точить лясы с тобой в служебное время. Твоего несостоявшегося постояльца забираю. В придачу полож мне в рюкзачок настойку на лопухе и десяток свежих лопушков. Целебный лопух радость мелкая, но полезная.

- Мелкие радости - к крупным неприятностям!

- Накаркаешь неприятность, отгребёшь по полной, - погранец покрутил у носа «лесника» кулаком. - Не посмотрю, что дружим. До завтрашнего опохмела уволен в запас. Переиначим твоё агентурное имя. Теперь будешь зваться не «лесник», а «пасечник». В огороде поставь пару ульев. На калитке объявление повесь «Увеличу без операции губы, ягодицы и другие части тела. Обращаться к пасечнику Фёдору». Быть «пасечником» на пользу тебе пойдёт. Никто и никогда не определит по лицу, бухал ты или просто ухаживал за пчёлами.

Прапор потянул Фалапаева за рукав.

- Чё побледнел, ёбышки-воробышки! Не так страшен защитник Отечества, как его на плакатах рисуют. Давай прощайся с хозяевами и ступай на выход.

- До свидания, – прошептал перепуганный Стасик.

- Нет уж, прощайте! – подперев бока руками, старуха качнула пару раз худым задком. – И не вините нас, коли окажется, что вы человек хороший.

- Любимый город может спать спокойно… И видеть сны и зеленеть на зло зиме, - душевно пропел «лесник». - Ты, малый, зла на меня не держи и тяжёлым взглядом из-под бровей нутро моё не жги. Это мой город, йопта!!! Ты покусился на его спокойствие. Самое тяжёлое в жизни – синий кит. Всё остальное пустяки. Сдал тебя погрантуре не по велению сердца, а по долгу службы. Меня не колышет, из чьих ты рядов. Белый, беглый, красный, зелёный или серо-буро-малиновый либерал. Моя правда – бдительность при любых обстоятельствах и в любом состоянии.

- Разговорчики прекратить, ёбышки-воробушки. Прощание с пришельцем объявляю закрытым, – прапор подтолкнул Фалапаева к выходу. – Думаешь, мне в охотку с тобой возиться? Как бы так, но не так! Мне бы молочка с булочкой, да на печку с дурочкой.