Сто шагов в преисподнюю

Дорога пошла лесом, и прапорщик Гребяшин крепче сжал руками баранку «камаза». В незнакомом лесу, как и в голливудском блокбастере, любая пустячина может легко обернуться роковой случайностью.

– Девки в озере купались, – пел подуставший служака, пытливо вглядываясь в бегущую навстречу грунтовку. – Видно, утром обосцались…

В кузове грузовика лежали кочаны капусты, укрытые брезентом. Заквасит прапорщик капусту – и будут солдаты всю зиму наяривать кислые щи на масольном бульоне.

Озорная песня раздухарила Гребяшина, а оживший в нём гоночный зуд подбухторил добавить газку. Когда колёса рассекали лужи, прапорщик, сочно матерясь, поджимал ноги, а когда по лобовому стеклу хлестали еловые лапки, ложился грудью на руль, шутливо боясь схлопотать веткой по лбу.

В разгар бесовского веселья недобро шевельнулся придорожный куст, и на тракт, нагло вильнув шикарным хвостом, сиганула лиса.

– Постой, рыжуха! – заорал Гребяшин, алчно полыхнув глазами. – Хвост отдай моей крале на воротник!

В кралях у Гребяшина числилась продавщица мини-маркета «Еврожор» Люська Шелкопёрова. Люська пленила вояку тёплыми упругими сиськами, размером каждая с килограммовый сахарный кулёк. Толком переспать с новой знакомой не получалось. Четыре месяца вояка не снимал штаны. Тревоги, командировки, наряды не давали возможности разгуляться любовным отношениям. Куда чаще получалось просто здороваться. Здороваясь, Гребяшин брал в руки буханистые Люськины груди и вдохновенно их мял.

– Здравствуйте, мои хорошие! – приговаривал он, млея от удовольствия. – Скучал по вам! Рад долгожданной встрече!

– Оставь, мяльщик, мою грудь в покое! – злилась Люська на хваткого ухажёра. – Ты не моего стада скотина, чтобы я за просто так подпускала тебя к своей груди. Принесёшь подарок достойный моей фигуры, позволю твоим жарким рукам пошуровать в моих закромах.

– Не сердись, Люся! Выражать чувства словами не умею. Мне проще с тобой общаться с помощью рук. Сиськи у тебя хороши! Второй такой груди во всём городке нет. Ещё хороши твои губки, нежный животик и круглый пупочек.

– Инвентаризацию, Гребяшин, на своём складе проводи! А ко мне подход ищи!

– Не обижайся. По-честному скажу, ты моя первая настоящая любовь!

– Неделя только началась, а ты уже счётчик любовниц обнулил?! Запомни, дружок! Я женщина творческая. Хочу – творю, хочу – вытворяю. Придёшь ко мне с огурцом – получишь сто грамм в ответку. Придёшь как огурчик, с подарком в руках – не поскуплюсь на ответные чувства. Чем лучше меня оденешь, тем быстрее разденешь.

– Будет подарок, Люся! Будет! Невероятной красоты подарок будет.

– Военные с маленькими звездюшками на погонах обещают весь мир, а покупают мороженое. Прости, прапорщик, но на сегодня дебаты закрыты. Хочу, чтобы меня хотели, когда я хочу. Командовать в паре должен кто-то одна. Иначе порядка в паре не будет.

– Огонь-баба! – восхищённо прорычал разволновавшийся Гребяшин, пытаясь наехать колесом на лису. – Легче армией управлять, чем такой женщиной.

Совсем некстати манящим видением всплыла лакомая грудь продавщицы. Соблазн схватить Люськину грудь был так велик, что прапорщик не устоял и, бросив руль, хватанул воздух в том месте, где мерещилась неподдельная красота.

Беспризорный камаз юркнул влево и, слетев с дороги, заглох в кювете.

– Вот так облом, мать твою! – взвыл прапорщик, щупая пальцами набитый на лбу шишак.

От более серьёзных неприятностей спасла пухлая подушка безопасности, которой Гребяшину служил взращённый за годы службы на продуктовом складе живот.

Кювет был глубок и доходил обычному человеку до места, которое у военных находилось выше колена и ниже портупеи.

Гребяшин осторожно надел на ушибленную голову фуражку и вылез из кабины. Предстояло оценить положение, в котором оказался по собственной глупости. Умные мысли привычно обошли стороной дебёлого прапорщика. Зато матерные, игриво свесив ножки с языка, ждали последней команды. Беда, что выместить зло было не на ком. Вокруг не было ни одной живой души, лишь под ногами сновали трудолюбивые мураши.

Очень кстати с просеки на тракт беззаботной рысцой выскочила живенькая лошадёнка, впряжённая в повозку с сидящим на облучке важного вида мужиком в пиджаке и кепке.

– Тпрррууу! – скомандовал возница, поравнявшись с увязшим в зыбком песке «камазом». – Это как же тебя, служивый, угораздило с дороги слететь? Закемарил, небось? Но не грусти! Руки целы, ноги целы, голова на месте. Другие не менее значимые части тела по кустам не валяются. Обычное дело – сротозейничал! А с ротозея, как и с грудного младенца, спросу нет.

– Не грустный я, а трезвый, мать твою, говоруна! – огрызнулся Гребяшин.

– Много пьёшь?

– Пью ежедневно, но бывают запои.

– Видно, меры своей не знаешь!

– Меру знаю. Если выпил граммов двести, выпить триста – дело чести.

– Запаришься, «алконавт», «камаз» из кювета вытаскивать. Синоптики к вечеру обещали потемнение. Сдаётся, заночуешь ты в этом кювете.

– Давай твою лошадь запряжём в «камаз»! Плюс нас двое. Упрёмся в четыре руки – глядишь, и вытащим грузовик на дорогу.

– У меня не лощадь, а цирковой конь аристократического происхождения. Носит гордое имя Коньстаньтинь. К тяжёлой работе не приучен. Почему замолчал, служивый?

– Думаю.

– Разве думают, положа голову на плечо?

– Так думать принято у военных. Наклоном головы военные смещают обе клетки мозга, соприкосновение которых рождает единственно правильное решение, исполнить которое почему-то не всегда получается.

– И что тебе клетки подсказали в этот раз?

– Дали команду: «Скучать». Имей кирпич при себе, написал бы на нём стих из трёх простых русских слов про своё скучание.

– Нуден ты, служивый, как осенний дождь. Но я человек не обидчивый. Могу советом помочь.

– Сотня твоих копеечных советов рубля не стоит. Но выбора нет. Говори свой совет. Вдруг и впрямь нечто дельное скажешь.

– Мой совет тебе обойдётся в бутылку водки. Когда есть бутылка, есть и повод для праздника.

Наглость была запредельная, и возмущённый прапорщик чуть не выпрыгнул из штанов.

– Ах ты сучий потрох! Мешок с гвоздями у тебя вместо сердца. Выгоду вздумал искать в человеческой беде?!

– Не кипятись, служивый. Не хочешь меня слушать, сходи на станцию. Там на тупиковой ветке стоит цистерна с удобрениями. Попросишь обходчика, он ведёрко тебе нацедит.

– Зачем?

– Подобреешь.

– Быть добрым с такими, как ты, мне по уставу не положено. Подойди, обниму. Задушить в дружеских объятиях – лучшей доли для тебя не придумать.

– Некогда с тобой обниматься, делов невпроворот. Надобно проверить состояние важного для всей деревни объекта.

– Тогда вали отсюда. Груз у меня секретный, и щемить нос в военные дела не советую.

– Как скажешь, служивый. Тебе с каблуков виднее! Но вечереет, однако. И вряд ли кто поедет на ночь глядя этой дорогой. До утра куковать будешь. Машину с грузом особого назначения на произвол судьбы не кинешь. Мало ли кто под брезентик заглянуть сповадится. Но-о-о! Коньстаньтинь! – и мужик дёрнул поводья.

Оставшись один, Гребяшин помрачнел. Искать прапорщика накануне выходных никто не будет. Капуста не патроны, а сам он не генерал. Спасаясь от мучительного бездействия, Гребяшин принялся бархаткой начищать до щёгольского блеска хромовые ботинки.

– Носи сороконожка ботинки, упарилась бы их чистить, – зло процедил он сквозь зубы.

На блеск отполированной обуви вышла из леса пара старушек с кошёлками, полными грибов.

– Божьи одуванчики, а, судя по собранным грибам, солидный километраж по лесу намотали. Жаль, «камаз» эта парочка не потянет. Тягловая сила у бабок нулевая.

– Мил человек! К станции Разуваевка этой дорогой выйдем?

– Так, как вы ходите, не дойти вам в Разуваевку до скончания века. Голеностоп вихляет, удар стопы нечёткий. Да и вообще! Вековые бабки, а в ногу ходить не научились. Позор! – Гребяшин воткнул тяжёлый взгляд в сгорбленные фигурки. – В колонну по одному стано-вись! В Разуваевку ша-гом марш! Ать-мать-двать!

Возмущённый строевым безобразием, прапорщик утешил себя сигаретой. Закуренная сигарета навеяла мысли о жратве.

– Зря с мужиком жмотничал. Надо было раскошелиться на бутылку водки. Глядишь, был бы на полпути к дому. Старух тоже не по делу напугал. Лучше бы подмогу попросил со станции прислать.

На радость прапорщику, вновь объявился мужик с конём аристократического происхождения.

– Ваше благородие, дозволь доложить. Задание выполнил!

– Так я тебе, трухлявый пень, заданий не давал.

– А я и не думал ничего выполнять. Но мимо проехать и слова не сказать – не по-людски будет. Волков не боишься? Как стемнеет, они на дорогу выходят полакомиться запоздалым путником.

– Боится умирающий не поспеть на последнее причастие. У меня пулемёты в кузове, отобьюсь.

– Как же тебя угораздило с ровной дороги в кювет слететь?!

– Это расплата за мою доброту. Лиса на дорогу выскочила. Пожалел рыжую красоту и не стал давить. Руль крутнул резко влево и на узкой дороге слетел в кювет.

– Ближе к вечеру по этой дороге могут бегать только доберманы-пинчеры. Этих собак фермер Василий разводит для охраны своих угодий. Глаза надо иметь, а не пару печных заслонок. Тогда бы чётко видел, что за зверь выскочил тебя поприветствовать.

– Ты что мелешь?! Собаку за лису может принять только конченый олух!

– Не горячись! Давай лучше споём, твою скуку развеем.

– Песни меня в сон вгоняют.

– Засыпают от медленных песен, а мы быструю споём.

– От медленных я засыпаю медленно, от быстрых – быстро.

– Удивительное дело!

– Наследство тяжёлого детства. Из фруктов приходилось есть только винегрет. Думал, в армии отъемся, а там те же капуста, свекла, огурцы.

– У меня с едой та же петрушка. Почитай всю жизнь молоком и мясом питаюсь. Других излишеств, окромя навоза, на ферме не бывает.

– С фермы немножко воруешь?

– Рад бы своровать, да нечего.

– Подохла, что ли, скотина?

– Не совсем подохла. Зоотехники вывели новую мясомолочную породу. Коровы этой породы едят мясо и пьют молоко. Людям за ними подобрать нечего.

– На хрена вам нужна такая порода?

– Начальство говорит – для престижа. Во всём мире такой породы нет, а у нас есть.

– Синяк у тебя под глазом разглядел. Ты что, петух драчливый?

– Не синяк это. Пятно родимое.

– Брось заливать! На весь глаз синего родимого пятна у людей не бывает.

– Бывает, если родимая жена разухарится!

– Часто с женой скандалишь?

– Мириться чаще получается. Я свою Машку по молодости в клубе на танцах подцепил. Вижу сквозь полумрак – стоит у стеночки в окружении подруг девчушка. Лицом один в один на известную артистку похожа. Только утром следующего дня по трезвяку обнаружил, что её талия в обхвате потянет к талии артистки как одна к пяти. Упаришься такую талию лапать. Вчера пытался совесть искать у своей толстухи. Но попытка в очередной раз оказалась безуспешной.

– Если нет у тебя совести, – говорю душевно, – то чего тебе ещё надо?

– Денег!

– Не в деньгах счастье!

– Когда их мало – да. Когда их много – они счастье. Но много их у меня не бывает, ты их со шлюхами пропиваешь, – и блямц кулачищем мне прямо в глаз.

– Уболтал ты меня, мужик. Говори свой совет и получай на водку мою заначку.

– Скупой платит дважды. С первого раза совет не принял, а со второго он по двойной цене идёт.

Скрежетнув зубами, Гребяшин достал из кобуры денежную добавку.

– Думал, только в бумажниках деньги не держатся. А оказалось, и в кобуре они не залёживаются. Хочется верить, что дружен ты со смекалкой и знаешь нечто такое, чего я не знаю. Говори совет и не щурься, как китаец с похмелюги.

– Боюсь, не хватит деньжат на хорошую выпивку. Дорогую водку в продмаг завезли.

– Не наглей! С твоей жадностью и стаканом водки захлебнуться можно.

– Коль обещал совет дать, буду слову хозяин. Нужен тебе, прапорщик, трактор. Без трактора грузовик не вытащишь.

– Не гневи Бога, мужик! Отдавай деньги по-хорошему. Не жди, когда я из тебя блин комом сделаю. Замонаешься собирать сломанными руками выбитые зубы.

– Дурак ты, прапорщик! Водку с тобой хотел выпить за твоё спасение, похожее на чудо. Человек я не сентиментальный, но поверил, что ты в рубашке родился. Кому-то кювет – погибель, а у тебя с него новая жизнь началась. Лиса тоже не случайно тебе под колёса кинулась. Верю, есть в твоём дорожном происшествии Божий умысел. После вчерашнего ливня паводок снёс мост через Вертухайку. Проехав вперёд, лично в том убедился. Вертухайка – речка глубокая и своенравная. Сто шагов тебе оставалось до покатого размытого спуска к реке. Удержать на таком спуске «камаз», несущийся на скорости, практически невозможно. Нырнул бы ты со всей дури в чёрный омут, не успев даже ойкнуть.

– Угощайся! – притихший Гребяшин протянул мужику конфетку в ярком фантике. – Обёртку от ириски не выбрасывай. Я им водку занюхиваю.

– Лучше поедем ко мне домой, там и закусим по-серьёзному. Жена после скандала ушла к матери ночевать. Пока молод, надо хорошо питаться и правильно пить. Тогда не придётся в старости вести здоровый образ жизни.

– Умён ты! Признаю, не сразу в тебе это заметил.

– Мозг – мой второй любимый орган.

– А первый?

– О первом органе, как мужик у мужика, мог бы не спрашивать. Уважая его, каждое утро свежие трусы надеваю.