Воспоминания узника концлагеря #8: "Лежи, не двигайся! Будут бить, сильно бить. Но ты держись, не сдавайся!"

В октябре 1934 года в Райске по­явился судебный исполнитель Марчук. Еще бы: 29 тысяч злотых не внесли райчане в казну пилсудчиков.

Преисполненный сознанием важности порученно­го ему дела, чиновник переходил из хаты в хату и, не обращая внимания на плач женщин и детей, «от­чуждал в пользу государства» политый потом и сле­зами жалкий крестьянский скарб.

В центре деревни Марчука встретили мужчины. Они молча и неторопливо двигались навстречу чи­новнику, перегородив неширокую деревенскую ули­цу. Марчук заметался между хатами, пытаясь прой­ти вперед, но толпа людей постепенно и неумолимо оттесняла его к околице. Деваться незадачливому чи­новнику было некуда, и он, зажав под мышкой свой саквояж, бросился вон из деревни, сопровождаемый свистом и насмешками. Отбежав на почтительное расстояние, Марчук обернулся, погрозил в сторону ревни кулаком и скрылся за поворотом дороги.

Через три дня судебные чиновники снова явились в Райск. Их было двое. С помощью полицейских они конфисковали подводу и двинулись по домам. Но и на этот раз крестьяне не позволили им бесчинство­вать в своей деревне. Не помогло вмешательство по­ветового старосты и комиссара полиции. На все их обещания и угрозы крестьяне единодушно отвечали криками возмущения и протеста.

Прошла еще неделя. И снова тревожная весть: Райск окружен полицией, началась экзекуция. Чле­ны нашей партийной организации собрались быстро.

— Нужно помочь райчанам,— сказал я.— Всем разойтись по соседним деревням. Подымаем народ.

Крестьяне собирались быстро. Из Праневич, Храбалов, Гатьков, Денисок, Плесок стекались к Райску люди. Вскоре подошли вооруженные колья­ми и вилами крестьяне из Гусаков, Стацевич и дру­гих деревень.

Полицейские нас встретили на дороге у церкви. С карабинами наперевес они выстроились поперек дороги с явным намерением дать нам бой и не про­пустить в деревню. Однако их воинственный вид нас не испугал, и мы, не убавляя шага, приближались к деревне. В толпе кто-то крикнул: «Долой поли­цию!» Раздались крики «ура!». И на полицейских посыпался град камней.

— Ложись! —скомандовал комиссар полиции Черножинский.

Полицейские бросились на песок, сухо защелкали затворы. Мы остановились. Я вышел на несколько шагов вперед и громко закричал:

— Требуем убрать полицию из деревни. Освобо­дите арестованных и возвратите конфискованное имущество!

— Приказываю всем разойтись! — раздался го­лос полицейского комиссара.

Полицейские вскочили на ноги, дали залп по­верх наших голов и бросились со штыками наперевес на толпу. Мы отступили за церковь и стали забра­сывать их камнями. Они снова залегли и открыли беспорядочный огонь. К счастью, пули никого не за­девали. Укрывшись за стенами церкви, мы запаса­лись камнями, готовясь к атаке. В это время с другой стороны деревни послышались возгласы «ура!».


Это приближались крестьяне из Плютич. Райск
был в наших руках, и полиции не оставалось ничего
другого, как поспешно отступить.

А ночью в мою хату ворвались полицейские, за-
ковали меня в кандалы и приступили к обыску. К ут-
ру на машине я и еще несколько товарищей были
доставлены в бельскую «дефу». Долго нас здесь не
держали. Избили, оформили протокол несостоявше-
гося допроса и — на вокзал.

В концлагере мы очутились около полуночи. На
столбах вокруг лагеря ярко горели электрические
лампочки. В глубине коридора из колючей проволо-
ки маячила фигура часового.

— Мне нужно к коменданту Греффнеру,— обратился начальник конвоя к часовому.

Через несколько минут явился вызванный по телефону какой-то полицейский и скомандовал:

— За мной!

И мы пошли. Комендант принял нас лежа в постели.

— Ну-ну,— промычал он, ознакомившись с содержанием пакета.— Доставьте их к дежурному.

Вышли из парка, пересекли шоссе, пробрались
через лабиринт из колючей проволоки и оказались
у первого корпуса, в котором жили полицейские.
Здесь же находилась и дежурка. Сняли оковы, обы-
скали, и уже один из лагерных охранников повел
меня во второй корпус, где находились заключенные.
Это здание также было огорожено забором из колю-
чей проволоки.

В центре камеры, куда меня завел полицейский,
стоял стол. Прислонившись головами к его ножкам,
лежали три человека в белых одеждах. Четвертая
ножка была свободной и, видимо, ожидала меня.
Устроившись поудобнее, я уже собирался было
уснуть, как вдруг услышал:

— Лежи, не двигайся! Будут бить, страшно бить. Но ты держись, не сдавайся!

Смысл этих слов в полной мере дошел до моего сознания утром, с первым полицейским свистком.

— Как ты стоишь, раззява?! — подскочил ко мне один из охранников и с размаху несколько раз ударил.

Свистки раздавались непрерывно, через короткие промежутки времени. И немедленно, вслед за ними, начиналось какое-то, на первый взгляд, непонятное, суматошное, нервное движение белевших в сером полумраке коридоров и камер человеческих теней. Зрелище было фантастическим и жутким. Как загип­нотизированный, смотрел я на все происходившее вокруг меня.

Вдруг страшный удар обрушился на мою голову.

— Бегом! — закричал полицейский.

Я рванулся к дверям.

— Куда бежишь, гадюка?! Стой! Ложись! Встань! Бегом марш! — посыпались приказы, сопровождае­мые ударами.

Я задыхался, струйки пота заливали глаза. Заце­пился за что-то и покатился на цементный пол.

— Под стол! Быстро! — приказал Ситек (так звали моего первого истязателя).

Силы мои совершенно иссякли.

— Что, отдохнуть хочешь, да? Снимай сапоги! Быстрее! — И вновь запрыгала по моим плечам и спине палка.

— А ну, брюхом на стол! Ноги вверх! — закри­чал Ситек и в то же мгновенье изо всех сил шлепнул меня дубинкой по пяткам.

— За что попал в лагерь? Говори! — орал поли­цейский и бил по ногам.

— Ни за что! — зло крикнул ему в ответ.

— Слезай! На пятках, бегом марш!

Бежать на пятках я не могу и сваливаюсь на пол.

Ситек теперь уже бьет где попало. Вздрагиваю от ударов, но подняться нет сил.

Ситек уходит.

«Будут бить, страшно бить,— сквозь какой-то звон доносятся до меня участливые слова,— но ты дер­жись, не сдавайся». Кто это говорил? Ах, да — это Фельдблюм, он из Варшавы, коммунист. И вдруг — свист и боль. Пытаюсь быстро встать, но ничего не получается.

— Смирно! — рычит полицейский (уже потом узнаю его фамилию — Марковский).— Бегом марш!

Я бросился к камере.

— Стой! Не туда, к... твоя мать! В склад, пере­одеваться!

Дорогу туда Марковский указывал мне дубинкой. Выбежал во двор.

— Лягушачьим шагом марш! — подал команду полицейский.

Я не знал, что это означает, и помчался вдоль проволочного заграждения подальше от этого зверя.

— Стой! Становись на четвереньки! Прыгай, как жаба!

Так я доскакал до склада. Здесь Марковский пе­редал меня невысокому, коренастому полицейскому с сержантскими нашивками. Тот внимательно по­смотрел на меня и приказал:

— Раздевайся!

«Опять бить»,— подумал я и начал медленно ста­скивать с себя то, что осталось от моего верхнего платья.

— Быстрей, а то позову Марковского!

«Бить не будет»,— мелькнуло в сознании, и я начал быстрее сбрасывать с себя лоскутья одежды.

Полицейский выдал мне белую арестантскую форму, котелок, тряпки с номерами и деревянные колодки на ноги.

В голове стало немного проясняться. Значит, бе­лые призраки, которых я увидел ночью и утром в блоке,— мои товарищи по несчастью. Вот теперь я такой же, как и они, человек без имени, без фами­лии — просто узник.

— Арестованный,— обратился ко мне полицей­ский.

Наученный предыдущими полицейскими, я вы­тянулся и замер.

— Подпишите вот эту декларацию,— и протянул мне лист бумаги.

— Какую декларацию?

— Да ты не бойся, ничего страшного я тебе не сделаю,— елейным голоском говорит сержант.— Подпиши, что будешь вести себя спокойно, будешь ходить на молебны, что...

— Ясно,— перебиваю я его.— Не подпишу.

Возвращается Марковский.

Перед строем заключенных, куда втолкнул меня полицейский, прохаживался комендант концлагеря Греффнер.

— Кто тут из Райска? — кричал он.— А ну, вы­ходи!

Но никто не двигался с места.

«Это, наверное, меня»,— подумал я и, не ожидая новой команды, решительно шагнул вперед.

— Так ты — коммунист? — брызгая слюной, зашипел на меня комендант.

— Да, коммунист!

От неожиданности Греффнер потерял на минуту дар речи. Лицо его налилось кровью, он беспокойно начал озираться по сторонам и наконец заметил Марковского.

— Пан Марковский!

— Слушаю, пан комендант!

— Запомните: бить его,— Греффнер ткнул в мою сторону перчаткой,— бить на каждом шагу. Смотри­те, чтобы палка не сходила с его спины.

— Слушаюсь, пан комендант,— козырнул поли­цейский.

А я стоял перед строем своих товарищей и думал:

«Бейте, бейте, сволочи, но коммунистом я оста­нусь»

Ставьте палец вверх!