Отец еврейского Швейка

09.02.2018

В этом году исполнится 90 лет со дня рождения великого русско-еврейского писателя и кинорежиссера Эфраима Севелы. Он стал достоянием мировой культуры, пройдя трудный путь эмиграции, возвращения на Родину, поисков, счастья и разочарований. Его произведения вошли в золотой фонд мировой литературы. Героя одной из самых популярных его книг "Моня Цацкес - знаменосец" недаром называют еврейским Швейком.

Эфраим Севела, вернувшийся после многолетней эмиграции в Россию в конце 80-х годов, о времени, о Родине и о себе ...

Беседа с Эфраимом Севелой 1991 г.

Русско-еврейская интеллигенция

Слово интеллигенция существует только в русском языке, на всех других языках это называется интеллектуалы. Но интеллигенция и интеллектуалы это совершенно разные понятия. Только Россия породила интеллигенцию. И вот в этой интеллигенции есть ещё одна разновидность, только русская специфическая, это русско-еврейская интеллигенция. Русско-еврейская интеллигенция возникла ещё в пору даже предреволюционную, а потом, я бы сказал, пышным цветом расцвела уже в годы советской власти, то есть тогда, когда евреи впервые за много веков получили равноправие в Советском Союзе…

Но одновременно у евреев была отнята и культура… Она была ликвидирована великим корифеем наук Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Она была ликвидирована полностью, как ни у одного народа, тут евреи попали в положение исключительное. В то время, когда цыганам упорно пытались создать язык и школы, у евреев был ликвидирован язык, потом были расстреляны все деятели искусств, почти все подряд были убиты до 20 августа 1952 года, писатели, актёры. А предварительно был просто по бандитски убит самая яркая личность еврейской культуры, народный артист СССР Михоэлс. И закрыты еврейские школы, уничтожены еврейские газеты, еврейские театры. Евреи перестали говорить на своем языке в течении одного поколения, потеряли свой язык.

А потом начался просто откровенный антисемитизм государства, он продолжался два поколения подряд, и в результате появилось какое-то непонятное порождение, какой-то национальный фурункул в дружной семье советских народов. Представители одного народа, которые стыдятся называть себя им. Слово "еврей" стало произносится шепотом, как неприличное слово, как «сифилис». Люди лезли из кожи вон, спасаясь из этого жуткого положения. С одной стороны их ассимилировали, они привыкли и полюбили русскую культуру.

Естественно, значительно древнее была настоящая еврейская культура, а новая еврейская... Там не было древнего со времён царя Соломона храма, возникшего, когда ещё не существовали ни Россия, ни русская культура и русского языка ещё не было. Но приняв горячо и близко к сердцу русскую культуру, эти люди не могли до конца стать русскими. Потому что и в паспорте и везде в анкетах указывали, что они всё же евреи. То есть, что значит евреи: без религии - их религия была уничтожена, а еврейство прежде всего держится на иудейской религии, без элементарной грамоты (умение читать и писать, вот я например не умею читать и писать на иврите или идише и я считаюсь еврейским писателем, пишущим по-русски), без истории своей, безо всего и с клеймом почему-то неполноценного народа в дружной семье советских народов...

Тогда-то и родился и, на мой взгляд, расцвел этот необычный симбиоз русско-еврейского интеллигента: еврея по происхождению и русского по всем культурным своим генам уже в двух поколениях! Причём горячо и неистово влюбленного в русскую культуру. И, кстати, много сделавшего для её дальнейшего развития, но остро и болезненно чувствующего свое происхождение. Почему то считались они неполноценными.

Русско-еврейский писатель

Я стал писателем еврейским, а и не кинематографистом еврейским только после того, как много и упорно, сначала случайно, а потом уже, дразня начальство, вводил в свои советские фильмы еврейских персонажей. Их всегда и любым путём вымарывали из фильма. Столько раз вымарывали, (причём это происходило иногда до гротескно-комедийных сцен) потому, что были среди моих коллег и те, которые стыдились этого. А были наглецы, которые мне открыто заявляли: не время и не надо, что угодно, только не евреев показывать. Евреев можно было только в фельетонах изображать, как врагов отечества и экономических преступников. И, естественно, это рождало жуткое чувство национальной неполноценности. И я в пику этому уехал...

Я не мог жить в атмосфере, в которой должен был оглядываться на корни мои, стыдиться моих предков, и в то же время мне не позволяли с развёрнутыми плечами чувствовать себя русским, каким я и являлся не только по своей культуре, но уже по своему характеру.

В то время в России уже появилось много евреев-алкоголиков, которых раньше никогда не было в еврейском народе. Кстати, они потрясли потом Израиль в иммиграции, выпивая два стакана водки с непокрытой головой, под сорокоградусным солнцем. Они приводили в трепет израильтян, они пили не морщась, не запивая - и это при такой жаре, без головного убора, в стране где очень дешёвая водка, больше её и не пьёт там никто...

Эту культуру антисемиты долго пытались втоптать в грязь. Хотя это была большая литература, это был Исаак Баббель, это литература с еврейскими корнями, но написанная на русском языке. Это, как не странно, «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», где в авторе соединились русские и евреи: Евгений Петров - русский, и Илья Ильф – еврей. Они вместе создали эту удивительный симбиоз, который никогда не умрёт, также как бабелевская конармия и молдованка не умрёт. Паустовский абсолютно русско-польско –украинского происхождения впитал в себя еврейские соки на юге и вот тоже породил удивительную литературу, особенно его мемуарные повести, поразительная вещь. Это тоже одно из проявлений еврейской культуры - смягченный по одесски, чуть-чуть сдвинутый русский язык, опирающийся на всё богатство русской культуры с привнесением кислых, горьковатых солей еврейской ментальности.

Шолом Алейхем

Когда меня в прессе называют наследником Шолома Алейхема, хотя, может я и вырос из этой литературы, я невольно усмехаюсь, ведь не верно это. При всём моём уважении к Шолом Алейхему, я его прочитал, став уже известным писателем. Я его не знал потому, что не знал языка, на котором он писал, а в русских переводах я какие-то детские книжечки когда-то прочитал и, кстати, не пришёл в восторг от них. Я был по своей ментальности абсолютно русским.

Я то знаю откуда корни моей литературы. Они от человека, мне кажется, прародителя русско-еврейской интеллигенции (хотя он по фактам своей жизни никакого отношения к этому не имел, но он южанин из Таганрога) - Антона Павловича Чехов. Антон Павлович Чехов, который впервые в русской литературе и вообще в серьёзной мировой литературе заговорил с улыбкой сквозь слёзы, по-настоящему. Всё его творчество через этим пронизано. А ведь это считается еврейским качеством.

Он не был не евреем, ни близким к евреям человеком, но из-за того, что он южанин с сочетанием разной крови (у него тоже смесь украинской и русской крови), в нем вдруг прорвалась эта удивительная призма, через которую он на всё смотрит. И эта призма была мне очень сродни. Она была русской, и где-то чуть-чуть горько-солёной, как слёзы, именно то, что я чувствовал в рассказах моих предков.

«Голоса»

Редко кто из деятелей культуры, выехавших на запад, избежал искушения хотя бы недолго поработать на радиостанциях, на так называемых «голосах». На «Голосе Америки», на БиБиСи, на «Немецкой волне» и, наконец, на радиостанции «Свобода» - самой мощной организации, которая могла дать кров и стол большому количеству людей, желающих там работать.

Я не считаю это никаким грехом для человека, который там работает, работал или будет работать. Но возникает вопрос: а почему я там не работал? Ведь я приехал первым в этой волне эмиграции на запад и, естественно, мне тут же весьма лестное предложение сделал директор её русской редакции полковник Рональдс поработать на радиостанции «Свобода». Он мне предложил придумать должность, и он утвердит её в Вашингтоне. Он мне предложил двухэтажный дом в еловом лесу, бесплатно, потому что у меня родился маленький ребёнок. И очень большой оклад моей жене, которая была актрисой и, естественно, могла бы быть диктором. Наконец, бы создал отдел культуры для меня со штабом в Париже, чтобы я не жил в Германии, потому что, может быть, как еврей, я не захочу жить в Германии.

И я не согласился, хотя в это время абсолютно не был обеспечен. Мне предлагались очень высокие ставки, а я не пошёл… И клянусь честью, я не пошёл не потому, что уж такой я чистоплюй, нет, нет - я не гнушался бы любыми заработками, даже возил бы, быть может и нечистоты, чтобы немного заработать детям… Но почему-то именно это мне казалось непристойным внутренне. Я не хочу льстить себе и не вижу в этом никакой позы и какого-то особого отличия от других, только потому, что я не пошёл служить на радиостанцию «Свобода». Я не пошёл служить, может быть, по какой-то личной причине. Это входит как составная часть в кодекс моей личной чести. Я не могу себе позволить бороться со страной, в которой я родился и вырос, к которой у меня огромные сантименты, будучи не внутри неё, и ничем не рискуя…

Я участвовал в захвате приемной президиума Верховного совета СССР, потом рискнул головой, когда нами пробивалась дорога в эмиграцию, но это происходило в Москве с опасностью для жизни и ни кем не оплачивалось.

Но уехать из страны и, кстати, после того, как мы проложили дорогу, безопасно уехать, из безопасного далёкого, из Соединённых штатов, из Парижа, из другой страны, вести ежедневные битвы со своей страной? И это при всём при том, что я абсолютно не принимал режим в ней. Но я никогда не путал режим со страной, с Родиной.

Вот было во времена Сталина понятие - враг народа... Но ведь сам Сталин был больше враг народа, чем любой из тех, кого он расстрелял, естественно. А он называл каждого, кто был ему врагом-врагом народа. Он путал понятия...

А я за плату - причём за высокую плату, которую мне давали те, кто нанимал на службу на радиостанции - не мог себе позволить согласиться говорить о моей стране, чаще всего плохие вещи. Я понимаю, что надо было бороться, я понимаю, что надо было информацию носить через глушилки, в разные закоулки России. И эту работу эти радиостанции проделали великолепно, просвещая народ, приучая его к демократии, давая массу новой нового мировоззрения. Но я не мог участвовать в этом, потому что за это платили, ради этих мест люди дрались, чтобы их получить. Не потому, что они так хотели просветить свой народ, а просто хотели хорошо заработать и хорошо жить на Западе. Я не хотел быть в одном и том же ряду с ними, и я отказался, ещё раз подчёркиваю, никак не становясь в позу человека, одетого только в чистенькие, типа я весь в белом. Нет, мне это было по духу противно, я с этим не мог согласиться, хотя никого не осудил из тех, кто пошёл работать. А пошли работать большинство одарённых и довольно-таки честных и весьма, весьма приличных и уважаемых мной людей.

Один из них был Александр Галич, мой старый давний друг, который пел у меня на свадьбе 32 года тому назад, всю ночь пел… А когда я уезжал, одиннадцать лет спустя, он всю ночь пел в моей квартире, провожая меня. И последний раз я слушал его песни, незадолго до его смерти в Париже, у него дома, на площади Виктора Гюго, где он жил. Галич пошёл работать на радиостанцию и, кстати, занял ту должность, которую готовили для меня. Я от неё отказался, он её взял. И он мне объяснил почему, в отличие от меня, человека, выросшего почти беспризорником, в очень нелёгких условиях и привыкшего в любой обстановке чувствовать себя самим собой, он был избалованным жизнью человеком, он был немножко блаженным.

Он не мог себе позволить не быть застрахованным от голода, от того, что надо бегать каждый раз, искать себе пропитание. Поэтому он согласился за высокую оплату работать там и делал очень полезное дело, когда его голос слышали по всей России, люди чувствовали себя увереннее.

Тельман и голуби

Вот, Эрнст Тельман – вождь немецких коммунистов, засиженный птичками, и ворона ещё на нём сидит… (Памятник Эрнесту Тельману стоит около дома "кинематографистов", в котором Э.Севела жил в СССР-О.С.) До моего отъезда здесь никакого Тельмана не было, здесь стояли маленькие домишки, крестьянского типа и на моих глазах их сносили отсюда. Моя квартира вот напротив, прямо, вон она на седьмом этаже, это моя квартира. Я здесь поселился в 60-ом году, за одиннадцать лет до отъезда. Это кооперативный дом советских кинематографистов, а видите втроём, называется дворянским гнездом. Здесь дома кино, дома большого театра, союза писателей, художников. Здесь вся советская культура поселилась в этом районе. Так и я ж чему удивляюсь, я здесь когда-то посадил свой вишнёвый сад, 30 с чем-то лет тому назад. Он здесь цвёл, вообще украшал этот дворик нашего дома. Я наконец здесь за свои деньги построил квартиру. Почему эта площадь называется площадью Тельмана, а не имени меня, я до сих пор понять не могу. Я имею куда больше отношения к этому месту, и ворона подтверждает мои слова, она села к нему на голову, я думаю, она бы никогда не сделала, если бы это был я. Потому что я был бы для неё своим человеком, человеком с этой площади. Вот так вот. В мире всё проходит, я уехал 20 лет тому назад, а памятник поставили Тельману... Се ля ви..

Мустанги

Ох как трудно разобраться в том сонме чувства, охвативших меня, когда я ступил на родную землю, после долгого, долгого отсутствия. Я в принципе отсутствовал 18 лет, не имея даже переписки ни с кем, люди боялись писать мне. Даже отец не писал. Слава Богу, я его застал живым, в здравом уме, эта встреча была горько-сладкой. Я застал и свою сестру... И после долгих волнений, а волнения были долгими, я всё видел немножечко в приукрашенном свете. Я видел Россию такую, какую я хотел её видеть, а потом стали проступать её истинные контуры. Облик новой России, той которой я не знал. Я не знал такой голодной России, как нынче, я не помню таких пустых полок в магазинах, я не помню такого озлобления в народе, я не помню такой обшарпанной, изъеденной как морщинами Москвы. Всё это новое, всё это горькое…

Но больше всего меня поразил в этой стране невиданный, не представимый доселе разгул мошенничества, жульничества, бесчестья и безнравственности в высоком смысле этого слова. У молодёжи, у каких-то остатков, выбита последняя нравственность комсомольских времён Павла Корчагина. Нет религиозной нравственности, а есть просто мустанги, которые скачут и ищут утешение себе в этой мигом пролетающей жизни. Пустые глаза... Это страшно.

А самое худшее, это то, что в России уголовщина сейчас вышла на поверхность и правит бал. Нормой стал грабёж страны, её растаскивают сейчас, как трупные черви дряхлеющее тело моего государства, моей страны, давшей мне когда-то жизнь. Я на это смотрю с ужасом потому, что вижу, к чему это может привести. Уголовники сейчас на каждом шагу, ходят с серьёзными, отмытыми ушами. Они ведут сейчас все дела. Вокруг кинематографа расплодились сотни маленьких киностудий, которые уже залили страну мутнейшим потоком грязи, не квалифицированной, мутной, грязным сексом, чернухой и, главное, что молодёжь-то клюёт в первую очередь на это, она изголодалась по дерьму. Тоже самое было с эмигрантами, которые выехали в Америку. Я помню первые две недели все обязательно ходили на порно фильмы, даже бабушки с внуками, потому что они никогда это не видали, а сейчас их даже за тысячу долларов туда не загонишь. СССР сейчас советская публика вот проходит эту стадию детской болезни, вываливается в лужи. Но ведь те, кто дают им сейчас, это, есть в таких количествах загребают миллионы, они сейчас издатели, они продюсеры, они организаторы концертов, и они открыто беззастенчиво грабят, грабят каждого и выступающих, и публику. И все, все снимали свой так называемый навар, всё это проходит мимо государства, мимо карманов людей, которые трудятся всерьёз. И нарастает на теле, жалкому, исхудавшему теле моей страны нарастает слой жирных червей, их так много, что так задохнётся страна под ними. Я этого очень боюсь. И будет очень жаль, если так случится, потому что я уеду на Запад, я всегда могу туда уехать. Но Боже, как же мне хотелось бы быть здесь и чувствовать себя здесь человеком в нормальной среде.

Роковая купель

Мне кажется, что Россия, в этом столетии прошла через такую купель, какую бы не выдержал ни один народ на земле. Семь или восемь раз полностью с неё снимали весь верхний слой, сливки общества. Нация всегда выводит самых талантливых наверх, но она этот слой и сохраняет, чтобы он и весь народ потянул дальше. Везде, кроме России. В России всегда эти "сливки" уничтожали жесточайшим путём. Их уничтожила начиная с русско-японской войны первая революция, потом первая мировая война, которая унесла столько честных и талантливых людей. А потом гражданская война, изрубившая русскую интеллигенцию и русское дворянство, а потом эмиграция, которая вынесла после гражданской войны, за рубеж, более двух миллионов, говорят даже от трёх миллионов людей, самая активная часть талантливой страны. Потом коллективизация, которая перебила лучшие слои христианства, самые трудолюбивое, что кормила Россию. Потом 1937 год, которое перебил всё, что выросло на этих костях хорошего, это было тоже уничтожено. А потом вторая мировая война ,которая привела Россию к потерям невиданным, не бывалым, сейчас говорят о сорока миллионах погибших, и возможно, это тоже не окончательная цифра, а потом послевоенные эти Сталинские чистки...

И при всём при этом, Россия обескровленная, из которой были вытянуты все соки - любой другой народ уж давно бы стоял на четвереньках, покрылся бы шерстью и лаял бы собачьим воем - Россия именно в это время, после всех этих потерь дала мира великого Александра Солженицына и самую грандиозную, на мой взгляд, личность последних десятилетий в этом мире - академика Сахарова. Святого человека, святого не только для России, но и для всех других народов. А для России он всегда останется источником гордости, такой же гордости, какой испытывает каждый человек этой страны, вспоминая, что он родился в стране, где жил и писал великий Антон Павлович Чехов.

Москва – любовь моя

Москва - город, в котором я провел лучшую часть своей жизни. Не самый красивый, не самый уютный и не самый исторически любопытный город в мире, но для меня это самый любимый город. Я не знаю, я привязан к нему тысячами нитями, действительно тысячами нитями. Я ведь живал и в Париже, Лондоне, и в Нью-Йорке, и в Иерусалиме, и в Риме, в Бангкоке, больших, в большом количестве красивых, хороших, исторически лучше сложившихся, чем Москва городов. Но, Москва – это моя слабость. Здесь, представьте, я начинаю таять. Вот я вернулся столько лет спустя и снова, несмотря на то, что она постарела, она стала такая старушка, причем раннее состарившейся, дамочка, в морщинах, в оборванных штукатурке на зданиях, в разбитых дорогах. Какая-то угрюмая, такая, как будто с неё только сняли маскировку после войны.

И иду по улице этого города, я всё время чувствую внутренне, чувствую, что у меня на губах блуждает улыбка. Я улыбаюсь беспричинно, я улыбаюсь по многим причинам: сантименты, воспоминания, всё что угодно…

Но, есть ещё одна вещь, без которой, не сказать которую будет грех: Москва как и всегда, как и в годы моей юности полна удивительных, красивых, юных женских лиц. Их очень много, их больше, чем в Нью-Йорке, если не говорить о густоте. Правда, только в Лондоне не меньше красивых женщин. Англия – страна красивых, породистых женщин.

Однажды мы с моими друзьями в лондонском метро пытались сосчитать количество красивых женщин. А в метро ездит публика простая. И мы … Вы знаете, к какой огромной цифре мы пришли: из каждых десяти пассажирок пятеро были красивыми, очень красивыми.

И вот, когда я иду по улицам Москвы, да, мой город соперничает числом с Лондоном… Какие удивительные лица… Не знаю, не зря сейчас на западе так высоко котируются русские жены. Думаю, это станет скоро одним из самых внеконкурентных предметов экспорта России. Русские, молодые русские жены, их во всех странах примут. Они красивы, добры, они выносливы, их устроит хорошая жизнь даже на самых первых её порах, когда она складывается. И западные мужчины тоже поняли это, они хотят именно таких жен и от этих жен иметь детей.

Чувство юмора

Человек очень легко опускается на четвереньки и становится животным. Культура – это то, что отличает человека от животного. И ещё одна вещь отличает человека от животного, ни каждый об этом думает, вы знаете… это чувство юмора, у животных нет чувства юмора, хотя иногда собаки улыбаются. Они улыбаются не зависимо от того, что сказал хозяин.

Ну ведь не зря Юрий Меньшов сказал обо мне такую фразу, что я обладаю, если верить ему, удивительным даром, высекать искры юмора из самых страшных трагических ситуаций через которые я в жизни прошел. Он имел ввиду литературу. Действительно, юмор спасает.

Стоит третьим глазом посмотреть на себя в самой трагической обстановке, как я тут же нахожу смешную позицию, начинаю улыбаться – это меня выводило сразу. Меня успокаивало и выводило. Я даже через тяжелые заболевания проходил на чувстве юмора. Если бы я прокис морально, я бы умер. А я начинал смеяться в душе, я выглядел очень смешным, представляя, как бы меня волокут на тот свет, возникала улыбка, я начинал смеяться… Слабый, немощный, обессиленный. И ко мне начинали возвращаться силы – это было несколько раз в моей жизни.

Мне хочется так сказать

Я очень слаб в теории. Да, кто-то меня назвал здесь, посмотрев мой фильм, один из опытных советских режиссеров, я сказал бы очень великий режиссер, но очень профессиональный, он сказал, что мой фильм сделан с нарушением всех профессиональных законов, что я видимо с его точки зрения гениальный дилетант. Я всё делаю как «акыны» в аулах: смотрят на небо, на верблюда и поют... Мне кажется, я также и в искусстве также веду себя. Я никогда не решаю, что я буду так писать, я буду так строить, у меня всё равно так получается. И надо доверять своему даже не чутью, а вот тому, что тебя ведёт. И я например, считаю, что мой организм умнее меня. Вот я бросил курить, когда мой организм запротестовал. Я бросил пить, когда мой организм запротестовал. Ну я не замечал, носился в суете человеческой, а организм вдруг стал говорить "стоп!" Я прислушиваюсь к нему, и в искусстве тоже это всё идёт от живота. Я без хитрости это делаю. Вот так. Я чувствую, мне хочется, вернее так: мне хочется так сказать.

Домой возврата нет

Сейчас возвращают гражданство Аксёнову, Любимову, Войновичу. Даже квартиры дают, вот такую приманку. Мне квартиру не предложили, мне и гражданство даже не предложили. Ну, видимо, потому что я не русский писатель, меня все считают еврейским писателем. А те люди, которые сидят и решают, очевидно полагают, что еврейскому писателю место в Израиле, в его родном государстве. Может быть они и правы, но многие русские писатели, приняли гражданство России, но всё же остались там... Они только в гости приезжают, никто не решается переселиться на свою историческую родину, в Москву… робеют…

Они уже привыкли там жить и понимают, что здесь такого образа жизни не будет. Во-вторых, они абсолютно не уверены в завтрашнем дне здесь, в этой стране. Завтра они опять окажутся диссидентами и придется бежать уже по старчески, со старческой одышкой. Да потом уже дети учатся в иностранных школах...

Страшна абсолютная неизвестность и то, что люди не видят ничего вокруг. А люди привыкли к комфорту. Ссылка на запад оказалась очень комфортабельной, знаете. Как мне сказала одна дама в Москве, зная о том, что я холостой, она сказала: «Вот я, по натуре – декабристка, я за вами последовала бы куда угодно, даже в Ниццу». Она юмористка, несомненно. Но ссылка на запад комфортабельна. Сначала это был гнев на то, что выслали, чтобы не дали возможности жить среди соратников. А потом постепенно многие привыкли жить без дефицита, когда всё просто и можно всю силу своего таланта бросить только на искусство, а не на добычу пищи и одежды, чтобы прикрыть свою наготу. К многие этому привыкли, тем более их дети. Сейчас уже невозможно вернуться.

Я здесь сижу, потому что я один, я развелся, я холост и потом для меня атмосфера, каждый день индивидуален. Для меня атмосфера Москвы – в первую очередь. Для меня Россия – это Москва, потому что это другое государство. Москва, отличается от другой, всей остальной России, но я в ней вижу Россию. Всё равно здесь зарождались самые талантливые люди России,хотя они все бегут сюда. И очень её люблю и она у меня одна, и поэтому я здесь сижу и работаю, несу огромные потери, ведь я ничего не зарабатываю здесь.

Я приехал всего на две недели, а задержался на такой срок и не знаю когда уеду. Я сделал два фильма, я издаю одну за другой мои книги, которые написал и издал на западе. Сейчас я их издаю для того читателя, для которого они были написаны, книги то писались по-русски, потом переводились на другие языки. Сейчас они будут в оригинале. И тут возникает какая то удивительная раздвоенность: я знаю, что все мои друзья в эмиграции, люди, которым не чужда судьба России, у них у всех тяга вернуться сюда, очень сильное чувство ностальгии, почему то… родина тянет. Ну вот я приехал, вернулся гостем и понял, что гостем я отсюда и уеду, потому что дома то здесь нет. Стране не до меня, я понимаю, и не до каждого из нас. Страна вся погрязла в своих тяжелейших хлопотах и заботах. Страна еле дышит.

Я вырос в империи

Я вырос в империи, я в ней родился, в ней мои корни, мои ноги на ней стоят. Мне недавно в Париже показали удивительную запись, сделанную 20 лет тому назад, когда я приехал впервые из СССР и попал в Париж. И там, в одном кругу молодых эмигрантов, т.е. не эмигрантов, потомков русских эмигрантов с очень звучными фамилиями - Костомаровы, Нессельроде... Это были молодые французы русского происхождения, говорящие по-русски. Естественно они ко мне потянулись, потому что я был человек, с которым можно было говорить по-русски и там за ужином, явно в подпитии, они записали мою речь, которую я не запомнил, они мне сейчас показали. Меня спросили как я себя чувствую в Европе после России? Я сказал, что чувствую себя очень неустойчиво, я всё время покачиваюсь, когда хожу. «Почему?» Я ответил им тогда, 20 лет тому назад, причем, явно не контролируя то, что я говорю - это чувства, которые я тогда испытывал, прорвались, поэтому в моём вопле.

Я говорю - потому что в СССР у меня было всегда ощущение, что моя спина, мои лопатки упираются в воздушный столб длиною 10000 км. И, опираясь на него, я очень прочно и хорошо стою на ногах. Теперь столб этот оборван, а ведь я на нём вырос и воспитан, и вот сейчас мне везде тесно, и я качаюсь, потому что у меня нет опоры. Этой опорой была великая Русь, степь, и горы, и огромнейшие пространства, которые я пересёк на товарных поездах ещё в детстве во время войны.

vremenaru.com