Обычно, такие прыткие у нас в Афгане долго не жили.

Лейтенант Соловец был молодой и прыткий.

А еще фотолюбитель.

Обычно, такие прыткие у нас в Афгане долго не жили.

Или душманы остепениться заставляли, или старшие командиры объясняли популярно, что нечего тут выделываться.

На крайний случай, сами солдаты давали понять, как к чему надо относиться, а к чему как не надо.

И, что своими шкурами они не намерены рисковать ради розовых слонов и комсомольских фантазий молоденьких офицеров.

Но этот лейтенант был какой-то уж совсем невменяемый и живучий.

Не в том смысле, что глупый, или необразованный.

Нет, когда надо, то голова у него варила, и соображал он нормально.

Вот только это «надо» у него происходило не как у всех нормальных людей.

Мы все даже удивлялись, как его с таким щенячьим задором вообще к нам под Герат забросила.

Но, приходилось терпеть и ждать, когда какой случай подвернется и вправит мозги Соловцу.

И случай подвернулся.

Точнее, внезапно выпавший из рук сержанта Тихоненко ящик с тушенкой.

От внезапного грохота, железного стука и удара дрогнула рука, брившегося опасной бритой лейтенанта.

И он себе правое ухо прямо до половины надрезал.

Кровищи потекло – уйма.

Но, «ранение» не опасное.

Однако, Соловец перепугался.

И не протестовал, когда ему голову перевязали.

А солдаты постарались и с шутками - прибаутками пустили в дело сразу три пакета марли, отчего голова лейтенанта стала белой, объемной и издали заметной.

Пеший бросок – не шутки.

Жара стоит такая, что укрыться в тени и переждать самое полуденное пекло бывает часто наилучшим решением.

Вот и мы расположились пару дней спустя у подножия скалы, переждать 3-4 часа, пока хоть чуть не полегчает в воздухе.

Особо не напрягались, места были безопасные, душманов, по прикидкам, верст на 50 – 70 в округе не было.

Одни отряды афганского Царандоя, но те «свои», хотя и дурные.

Вот и лейтенант так решил, что опасности нет.

Вытащил Зенит из мешка и пошел художественные виды окрестностей запечатлевать.

Мы ухмыльнулись, провожая его взглядом, но беспокоиться ни о чем не стали.

Повода не было.

И тут внезапно начался нешуточный обстрел.

Причем, быстро занимая оборону, мы не могли сообразить, кто и откуда по нам стреляет.

Здесь, по идее, некому было нас обстреливать.

Но, дело принимало нехороший оборот.

Ясно стало, что мы носа не сможем высунуть из-за прикрывавшей нас скалы и запыхавшийся от быстрого бега лейтенант приказал срочно вызвать подмогу по рации.

То, что нам ответили, мы потом сотни раз пересказывали по вечерам всем, кто при этом не присутствовал.

И всегда хохотали до упаду, как эту картину маслом вспоминали.

По рации нам сообщили, что в нашем районе замечен непонятно откуда взявшийся и неизвестно как проскочивший через заставы отряд моджахедов.

Сколько их – никто не знает, их самих не видно.

Скорее всего, прошли под прикрытием нашей полевой формы, потому что с воздуха смогли засечь их муллу, одетого в советский камуфляж, но выдавшего свою бандитскую сущность большой белой чалмой на голове.

Также по рации сообщили, что артиллеристы сейчас начали по духам работать, и через час их накроют вертушки, которые уже вылетели.

Рекомендовали быть начеку, если банда мимо нас отступать станет.

Ну, то что артиллеристы начали работать мы уже почувствовали и все взгляды устремились на нашего «муллу», лейтенанта, чье внезапно покрасневшее лицо стало очень фотогенично на фоне его марлевой «чалмы», которую он немедленно сдернул с головы и бросил на землю…

Все закончилось для нас хорошо.

Мы все объяснили в рацию и выслушали все, что о нас думают.

А лейтенант в этот день стал нормальным человеком.

Всей его «пионерской зорьки», как никогда и не бывало.

Все мои фотографии из Афгана, что у меня в альбоме, это он делал.