Сыскной приказ: методы ловли преступников на Руси

29.03.2018

Все московские преступники, о которых мы что-либо знаем, рано или поздно оказывались в тюрьмах Сыскного приказа. Как долго длилось следствие? Как московские «мошенники» вели себя на допросах и в застенке? Как они приспосабливались к суровым будням в московском остроге? К каким наказаниям их приговаривали? На все эти вопросы мы найдем ответы на основе изучения огромного комплекса документации Сыскного приказа.

Пожалуй, начнем.

Сыскной приказ

В те времена московские обыватели, направлявшиеся от собора Василия Блаженного к наплавному («живому») мосту (он находился немного ниже по течению Москвы-реки, чем современный Москворецкий мост), шли по не существующей ныне Москворецкой улице, мимо многочисленных торговых лавок, харчевен, дворов церковнослужителей и купцов, а затем, когда проходили мимо поворота на Варварку и приближались к Москворецким воротам Китайгородской стены, справа от себя видели комплекс зданий Сыскного приказа — главного розыскного органа тогдашней Москвы.

Эти старинные помещения у кремлевских стен издревле занимали важные судебные учреждения Российского государства. В 1670-х годах здесь обосновался Разбойный приказ (переименованный в 1683-м в Сыскной). Как известно, этот приказ с середины XVI века занимался расследованием уголовных дел в Московском государстве и руководил деятельностью местных губных и воеводских изб в этом направлении. После того как в 1701 году Сыскной приказ по указу Петра I прекратил свое существование, а его функции были распределены между другими органами, в его помещениях на современном Васильевском спуске стали содержать колодников различных судебных учреждений Москвы, а в каменной палате обосновался Приказ крепостных дел.

Московские обыватели, подходя к Сыскному приказу, видели вытянувшиеся вдоль Москворецкой улицы два корпуса деревянных казарм (один — для содержания колодников, другой — для караульных солдат и офицеров), которые смыкались воротами, ведущими на территорию Сыскного приказа. За ними находился деревянный острог, вытянувшийся вдоль Москворецкой улицы на 13 саженей, а в ширину на 15, вплоть до кремлевского рва. Внутри острога были расположены пять деревянных казарм для содержания колодников и «покаянная» (часовня для исповеди и причастия заключенных). Справа от острога (если смотреть в сторону кремлевской стены), как раз напротив Константино-Еленинской башни Кремля, стояло двухэтажное каменное здание присутствия приказа. К нему со стороны кремлевской стены был пристроен бревенчатый пыточный застенок, а со стороны Москворецкой улицы и Москвы-реки здание ограждали два малых острожка, предназначенных для охраны колодников, содержавшихся в подвальных помещениях. Так же как и Большой острог, они были сделаны из пятиметровых заостренных сверху бревен, на полтора метра вкапанных в землю и плотно связанных друг с другом. Острожки отступали от стен присутствия на два с половиной метра и тянулись почти по всей их длине: южный состоял из девяноста трех бревен и тянулся вдоль стены на пять саженей, а восточный, длиной в шесть саженей, был сооружен из 115 стоячих бревен. Вся эта огороженная малыми острожками территория вокруг здания с помощью внутренних перегородок разделялась на пять маленьких двориков — три мужских и два женских, в каждый из которых вела отдельная деревянная дверь. Со всех сторон к постройкам Сыскного приказа вплотную примыкали обывательские дома и каменные торговые лавки, а на заднем плане величественно возвышались стены и башни Московского Кремля.

«Роспросить обстоятельно»

После того как секретари Сыскного приказа докладывали судьям о появлении нового подозреваемого и получали резолюцию о начале процесса, дело передавалось для расследования в одно из шести повытий учреждения.

Как правило, в день привода арестанта осуществлялся его допрос. Сперва канцелярские служащие задавали вопросы биографического характера (как зовут, сколько от роду лет, происхождение, настоящее положение и место жительства). Затем следовали вопросы по сути следственного дела, формулировавшиеся на основании тех сведений, которые содержались в инициирующем следственный процесс документе, а также в показаниях других подследственных. Так, при расследовании дела Ивана Каина в конце декабря 1741-го — начале января 1742 года на руках у следователей имелись показания двух воров — самого Каина и Алексея Соловьева. Пойманных по «указыванию» Ивана Каина «мошенников» спрашивали: «Давно ли умыслил мошенничать? Совершал ли кражи с тем-то и тем-то? Что и где крали? Во сколько поймов совершал кражи? Кому продавали краденое?» Ответы подследственного записывались копиистом в виде черновых заметок, на основе которых затем составлялись беловые «роспросные речи». Эти «роспросные речи», которые подписывал либо сам обвиняемый, либо, если он не умел писать, по его просьбе какой-то другой грамотный человек, потом зачитывались судьям в его присутствии. Об этом свидетельствует секретарская помета, которая стоит почти на всех «роспросных речах»: «…пред присутствующими чтен, и он (подследственный) утвердился на сем роспросе».

Большинство московских воров, пойманных по «указыванию» Ивана Каина, на допросе признались в том, что являлись «мошенниками». Видимо, прямое обличение со стороны бывшего сообщника и близкого друга в стенах Сыскного приказа делало бессмысленным, с точки зрения самих преступников, отрицание их причастности к преступному миру. Вместе с тем «мошенники» были весьма сдержанны в своих признаниях. Они соглашались с возводимыми на них Каином обвинениями, но при этом ничего сами не прибавляли, очень редко вдаваясь в подробности относительно конкретных краж, и почти никогда не называли имена сообщников, которые к моменту допроса еще не были арестованы. В результате следствие получало скупые показания, в которых фигурировал минимум имен (только те преступники, которые уже были схвачены) и отсутствовало описание конкретных преступлений.

Лишь немногие московские «мошенники», задержанные по «указыванию» Каина, отклонялись отданной модели поведения на допросе. Кто-то вовсе отрицал свою принадлежность к преступному миру, утверждая, что «нигде ни с кем не мошенничал и мошенников никого не знает», а Каин «на него показал напрасно». Другие, напротив, говорили больше, чем остальные. Так, Иван Голый, «взятый» Каином во время его первой операции по захвату «мошенников», на допросе перечислил 19 «товарищей», из них 17 были включены в реестры Каина и Соловьева. Преданный своей женой Гаврила Рыжий в феврале 1746 года выдал на допросе 14 человек, и его показания дали начало двум крупным следственным процессам — о группе воров, специализировавшихся на кражах в банях, и о разбойной банде, орудовавшей на Троицкой дороге. Иван Яковлев сын Серков на допросе в августе 1746-го разоткровенничался и рассказал о себе всю подноготную (правда, не выдавая коллег).

После допроса подследственного осматривали, чтобы выяснить, подвергался ли он ранее пытке или телесному наказанию. Нередко роковые следы, обнаруженные на спине подозреваемого при осмотре, вынуждали его рассказывать о своем преступном прошлом, о котором он намеревался умолчать. Например, пойманный по «указыванию» Ивана Каина солдат Сыскного приказа Иван Блинников «по осмотру явился бит кнутом». «Мошенник» был вынужден объяснить, что тому лет с пять содержался он в Сыскном приказе по оговору того приказа солдата Степана Завьялова «в краже с ним… в Москворецких банях мужской рубахи, за что пытан однажды и с наказанием кнутом освобожден с роспиской». Кузьма Легас, который «по осмотру оказался подозрительным, бит кнутом», признался, что был «бит в Преображенском приказе за сказывание слова и дела». Задержанная в воровском притоне крестьянская вдова Татьяна Иванова также «по осмотру… явилась подозрительна, бита кнутом», и рассказала, что «была дважды в приводе в Сыскном приказе: впервые лет 13 назад по делу купцов Бирюлиных в житье блудно с атаманом Егором Михайловым, за что ей наказание кнутом учинено и освобождена, а дело было в повытье Петра Донскова. Второе в покупке у церковного татя серебра, которое дело было у канцляриста Ивана Городкова».

В некоторых случаях после «роспросных речей» помещалось описание внешности подследственного. Например, вышеупомянутый Алексей Емелин оказался «ростом… среднего, лицом круглолиц, глаза карие, волосы темно-русые, борода небольшая». Другой «мошенник», восемнадцатилетний воспитанник Московской гарнизонной школы Никифор Дмитриев сын Селиванов, оказался «не подозрителен (то есть без следов телесных наказаний), росту среднего, глаза карие, лицем ряб, волосом светлорус». После осмотра известного московского вора Савелия Плохого в июле 1746 года в следственном деле появилась запись: «…а приметами ростом средней, лицом продолговат, волосом рус, борода и ус светлорусая, глаза серая»; особой приметой преступника была расположенная «на правой щеке, близ носа, бородавка».

Если подозреваемый на допросе повинился в регулярном совершении краж, по действовавшему процессуальному законодательству его следовало пытать с целью выявления других преступлений и сообщников. Каждому случаю использования пытки предшествовало коллективное судейское решение, принимавшееся на основании доклада, который делали секретари после допроса всех проходящих по следственному делу лиц. Так, в самом первом деле, инициированном доносом Каина, содержится «экстракт о содержащихся колодниках, которые сысканы по показанию явшагося доносителя Ивана Каина», составленный в форме таблицы. В правом столбце перечислены имена и краткое содержание показаний тридцати семи обвиняемых, на допросах признавшихся в систематическом совершении краж. Левый столбец оставлен для записей секретаря. В нем рукой Сергея Попова — секретаря, который курировал это дело, — напротив каждого имени стоят пометы. К примеру, запись «пытать, а у кого жил, взять сказку» сделана напротив имени содержателя притона Андрея Федулова, «к розыску» — против показаний двадцати пяти обвиняемых, в том числе четырех женщин. К «розыску» плетьми были приговорены также два малолетних преступника, причем судьи усомнились в возрасте одного из них и приказали: «…доложить о летах, производить розыск плетьми». Напротив показаний четырех беглых солдат стоит помета: «…к отсылке в военный суд».

Затем судейское решение о применении пытки оформлялось в протокол с подписями членов присутствия. Оригинал протокола подшивался в протокольную книгу, а копия вкладывалась в следственное дело. В протоколе сперва вкратце приводились обстоятельства дела, потом выписывались статьи действующего законодательства, а затем уже на основании перечисленных указов выносилось определение.

Такие подписанные судьями протоколы являлись законным основанием для применения пытки.