Дубровку теперь не узнать. Большинство домов разрушено, кругом валяются убитые немцы...

05.01.2018

Мы в панике бежим от стремительной атаки русских к Дубровке, бросив пулеметы и пушки на произвол судьбы. Там же, в деревне, остались наши вещевые мешки и плащ-палатки, фляги и свежая, еще не распакованная почта. В Дубровке мы занимаем засыпанную снегом хату и устраиваем в ней опорный пункт. Здесь же оказывается другая группа солдат, спасшаяся от агрессивных иванов бегством еще раньше нас. Эта рота потеряла несколько солдат не под русскими пулями, а потому что они заснули в снегу и замерзли.

Другие несколько немецких бойцов залезли в печь, оставшуюся от сгоревшего деревенского дома, но не смогли выбраться наружу, так как ноги и руки у них закоченели и парализовались холодом. Они громко кричали от боли, мы услышали эти ужасные крики, вытащили их и положили на сани, которые отправились к перевязочному пункту нашего полка. Ноги их были полностью отморожены и поражены гангреной, и хирург начал их ампутировать. Но те пехотинцы умерли во время операции.

На опорном пункте тоже приходится воевать, так как ватники не дают нам покоя. Впереди нас стоит целая цепь русских селений и по этому рубежу проходит линия фронта. Русские рвутся к деревне Щиграм и постоянно просачиваются между нашими передовыми позициями. А мы лазаем по деревенским хатам в поисках еды, пускаем под нож коров и овец, а найденный каравай хлеба сразу рвем на несколько частей и съедаем.

Советская часть начинает обстреливать Дубровку посреди ночи, но мы не хотим оказывать русским сопротивление, так как напрасные жертвы уже давно всем надоели. Начинаем отступать к деревне Белая, и идти приходится по открытой степи под непрерывным огнем русских бронетранспортеров. Но внезапно в бой вступает наша артиллерия, иваны откатываются назад и мы снова возвращаемся в Дубровку. Красноармейцы тоже несут серьезные потери, а наша вторая рота, бежавшая из Дубровки, попадает под обстрел наших пушек и теряет несколько человек.

Дубровку теперь не узнать. Большинство домов разрушено, кругом валяются убитые. Немецких солдат мы закидываем снегом, а с мертвых русских стаскиваем шинели и валенки. Целых домов осталось всего несколько штук, и мы все теперь теснимся в них. Один из наших пехотинцев натыкается в снегу на замерзшее тело красноармейца, обутого в валенки. Он пытается стащить драгоценную обувь, но ничего не выходит, валенки примерзли к ногам убитого. Тогда фельдфебель берет топор, отрубает ноги пониже колен и тащит добычу в дом. В избе у нас хорошо натоплено, и он ставит валенки с ногами русского в печь, рядом с нашим обедом. Пока мы едим вареный картофель, валенки оттаивают, и фельдфебель выбрасывает ноги, а валенки надевает.

В усталом однообразии текут дни, похожие как две капли воды, один на другой. Дежурство на посту, беспокойный сон с болью в отмороженных ногах, заготовка дров, исполнение приказов начальства. Моя нервная система полностью истощилась от тоски по родине и от постоянного пребывания на беспощадном морозе. Иногда у меня начинаются галлюцинации и я открываю стрельбу по привидениям, которые мечутся в темноте. Но есть вещи, которые остаются понятными даже в моем невротическом состоянии. Мне ясно, что в России слишком много солдат, чтобы мы могли их одолеть.

Я лежу с другими солдатами в траншее, охраняю окрестности Дубровки, но русские не атакуют. В свободное время делаю записи в своем блокноте и понимаю, что знакомлюсь с этой страной только в части сожженных, разграбленных деревень и невыносимых морозов. Я совершенно не пригоден к службе из-за моих обмороженных ног и являюсь только обузой для нашей армии. А душа моя окончательно обескровлена...

Отступающий на Запад солдат вермахта.