Немец идет на меня в лоб и проходит сбоку, уже разваливаясь в воздухе от моих трасс...

В первый боевой вылет все наши двадцать семь истребителей поднимаются 26 июня, на четвертый день войны. Из штаба дивизии поступает информация, что к нам идет группа немецких бомбардировщиков "Юнкерс Ю-87". Командир полка Локтев ведет нашу группу, и мы стремительно сближаемся с врагом.

"Юнкерсы", десятка три, идут слитной массой, а рой "Мессершмиттов", не соблюдающих никакого строя, кружится вокруг них. Я сразу вижу, что у немцев нет жесткой связки между ведущим и ведомым - ведомый летает возле ведущего произвольно, то слева, то справа, иногда отстает или уходит вперед. Для нас это в новинку, так как мы привыкли летать плотным строем, как предписано нашим Уставом.

Наша группа заходит со стороны солнца и мы первыми видим гитлеровские самолеты. Немцы замечают нас позже и начинают метаться вокруг своих бомбовозов. Встреча, которая сразу переходит в бой. Мне поначалу не понятно, с кем завязывать сражение? Вот идут впереди четыре "Мессера", я уже готов за ними погнаться, но они внезапно расходятся в разные стороны. То ли это их такой способ начинать бой, то ли они сначала изучают нас и прочность наших нервов, так как для них это тоже первая встреча с русскими летчиками.

У меня еще пока не сформировалась привычка к тому, что теперь в меня будут стрелять не из кинопулемета, а реальными патронами и снарядами. А наказанием за нерасторопность в воздухе будет не вызов на ковер к начальству, а обычная смерть. Пока у меня в голове пролетают эти мысли, немцы разделяются на две группы. Одна ныряет к земле, а вторая уходит круто вверх. То есть сейчас они будут нас колошматить сразу с нескольких направлений. Наш командир качает крыльями, что означает: "Звеньям вести бой самостоятельно!" И тут на нас обрушивается огонь.

"Мессеры" выходят на нас встречным виражом, причем находящиеся вверху пикируют на нас, а нижние задирают нос снизу и пускают пулеметные трассы нам в брюхо. Быстро выстраиваю свое звено в замкнутый круг и теперь мы можем видеть друг друга и прикрывать заднюю полусферу впереди идущего. Сверху четверо гитлеровцев падают на нас и поливают из пулеметов. Только крутое вращение по кругу позволяет избежать этого потока свинца. Чтобы держать глаза открытыми, приходится прилагать усилие, а тело из-за перегрузки на вираже наливается чугунной тяжестью.

С нашей стороны пока ни одного выстрела не следует, так как сейчас это бесполезно. Но не возможно бесконечно крутиться по кругу, надо выходить из виража и атаковать. Причем в тот момент, когда клюющие нас сверху супостаты будут не готовы открыть огонь. Резко и неожиданно для немецких бандитов вывожу звено из виража, и вражеские истребители оказываются прямо перед нами. Один идет на меня в лоб и проскакивает сбоку, уже разваливаясь в воздухе от моих трасс. Еще один "Мессершмитт" загорается от выстрелов кого-то из моего звена.

Душу охватывает неописуемый восторг, ведь я сбил первый немецкий самолет! Но радость длится пару секунд, не более, так как судьба Лехи Савкова вершится на наших глазах. Два "Мессера" обрушиваются на нас сверху, чем вынуждают меня резко бросить машину на правое крыло. Мое звено, Щербаков и Савков, делают тоже самое, и самолет Савкова попадает в трассу гитлеровского истребителя. Все это происходит в один миг, и убийство двух "Мессеров", и гибель Савкова.

Становится ясно, что биться с немцами в плотном строю нельзя. Савков, мастер пилотажа, никогда не попал бы в такую ситуацию, если бы не был привязан к моему самолету в качестве ведомого. Мы уходим к земле и немцы теряют нас. Переведя машину в горизонтальный полет, я разворачиваюсь к нашему аэродрому, так как большая часть топлива уже израсходована на форсаже в бою. Щербаков следует за мной справа и немного позади.

Вдруг видим низко летящий И-16, который странно покачивается в полете, то уходит выше, то опять прижимается к земле. Подходим ближе, да это же самолет Винокурова. Фонарь разбит, очки болтаются на шее позади шлема, а голова наклонена вниз. Иногда, видимо, из последних сил, он поднимает голову, выравнивает самолет, и снова отключается. Мы уже над нашей территорией, но лететь еще километров сорок. Винокурову нужно срочно садиться, но радио у нас нет и я не могу ему ничего сказать. Его машина подбита, сам он ранен и не похоже, чтобы он долетел до аэродрома.

Прижимаемся с Щербаковым к его самолету и жестами пытаемся показать, чтобы он немедленно искал место для посадки. Но похоже, что он не понимает нас, так как его самолет круто задирает нос, теряет скорость и срывается в штопор. И-16 Винокурова почти отвесно врезается в землю, оставляя шлейф черного дыма. И это не единственный костер на земле. Тут и там видны следы упавших самолетов, чьих, определить не возможно. В стороне до сих пор кружатся "Юнкерсы", которых атакует вторая эскадрилья. А "Мессеры" начинают выходить из боя и идут к себе, так как у них топливо тоже на исходе.

Подходим с Щербаковым к родному аэродрому, и уже не верится, что только что был жестокий воздушный бой, и на наших глазах погибли два наших товарища. Мне трудно представить, что я стрелял и убивал немецких пилотов, что они пытались отправить на тот свет меня и моих друзей. Кажется, что промелькнула, как сон, половина жизни, а ведь сегодня только четвертый день войны...