Немного опускаю ствол и вижу черное жерло его орудия в прицел. Выстрел! И наступает чернота...

Первый немецкий танк, идущий впереди остальной группы, первым же появляется и в прицеле моего орудия. Даю залп, и снаряд попадает в башню. Но гитлеровская бронемашина продолжает переть дальше слева от нашей позиции по склону. Значит, броня цела. Справа приближаются еще двое. Затаиваюсь за щитом пушки, понимая, что только боковую броню я смогу пробить наверняка. Как только немец подставляет свой бок, я выпускаю в него бронебойный и попадаю. Он останавливается не сразу, как бы нехотя, после чего жарко вспыхивает. Он далеко, но мне кажется, что я чувствую кожей, как из его нутра полыхнуло нестерпимым жаром.

Шедший следующим за подбитым танк тоже получает от меня снаряд, дергается и встает напротив нашего орудия. Я вижу, что не пробил ему броню, и его башня начинает поворачиваться в нашу сторону. Нужно срочно опустить ствол орудия, а я не могу себя пересилить - как только снаряд заряжен, тут же луплю ему в башню. Так я успеваю сделать несколько выстрелов по башне, практически автоматически. Страха нет, но и действовать хладнокровно и разумно сил тоже нет! Уничтожение этого танка целиком занимает все мое существо.

Танк дает залп в нашу сторону, и его снаряд свистит у нас над головами. Мимо! Термосы и шинели, которые аккуратно сложены за нашими спинами, взлетают в воздух и превращаются в рваный хлам. Мы забегаем в ровик, так как ясно, что те, кто сидят внутри, изрядно рассвирепели. Немец не уезжает, остается на месте, и мы ползком возвращаемся к пушке, тихонько заряжаем ее. В прицеле у меня видна боковая часть его ствола, и это значит, что снаряд пройдет мимо. Немного корректирую ствол и вижу в прицел черное жерло его орудия. Выстрел! И наступает чернота перед глазами...

Когда сознание немного возвращается, я лежу на спине и вижу только правым глазом. Начинаю протирать грязь с левого глаза, смотрю, что это? Это мозги. И в то же время я чувствую, что не ранен, только в голове сильно шумит. Оглядываюсь по сторонам. Наша пушка валяется рядом вверх тормашками и без левого колеса. Там, где лежал мой автомат, теперь красуется приличная воронка. Воробьев и Строгов валяются справа рядом со мной в разных позах, ни один не шевелится. Слева в своем окопчике тихо лежит наш командир Коробейников. Голова его повернута ко мне, словно он с укором смотрит на меня.

Говорю Коробейникову: "Танки уничтожены!" А он молчит и не обращает на мои слова никакого внимания. Встаю и беру его за плечо, а голова его повисает на шмотке кожи и отрывается, падает на землю. Болванка, попавшая в колесо, оторвала его напрочь, и это колесо отлетело в окопчик, откуда наш командир бодро отдавал нам команды.

С опаской слегка поднимаюсь, чтобы осмотреть округу. Шедший первым немецкий танк стоит подбитый. Кто его добил, я не видел. Второй чадит черным дымом, и еще один стоит тихо с развороченной пушкой. Люки открыты, но экипажей этих машин нигде не видно. Звуки боя доносятся уже из-за спины нашей позиции.

Ребята начинают приходить в себя. И Строгов, и Воробьев целы, но у обоих контузия, как и у меня. Но Юра Воробьев не может идти - ранен в обе ноги осколками. Встаю на четвереньки, Юра с помощью Строгова забирается мне на спину, и мы медленно двигаемся через поле. Когда мы преодолеваем уже его половину, внезапно на краю поля останавливается грузовик с немецкой пехотой. Немцы кричат и бегут к нам, а мы затаиваемся, хотя мы обречены - из оружия у нас только пистолеты. Внезапно раздается взрыв, затем второй. Снова крики гитлеровцев, и они уезжают на своем грузовике. Осматриваюсь вокруг, пытаясь понять причину столь резкого изменения настроения наших "друзей". И вдруг вижу табличку: "Мины". Теперь все ясно, и дальше мы ползем очень осторожно.

Добираемся до дороги, по которой проезжали немцы. Я оставляю Строгова и Воробьева в придорожной траве, а сам иду по дороге. Минут через десять ходьбы обнаруживаю штаб нашего батальона. Мы победили в этом бою, правда, с потерей нашего командира Коробейникова...