"Крестьянин попытался отнять у немца награбленное, но тот размозжил ему голову прикладом..."

С треском пулеметных очередей и свистом снарядов началось наше боевое крещение, изредка дополняемое разрывами гранат и ревом минометов. До этого момента, пока мы устало тащились от Курска дальше на восток, мы не видели настоящей войны. Ее лицо мы распознавали лишь в попадавшихся на нашем пути могилах и пожарах, в раскуроченной и сожженной технике и уничтоженных деревнях. Но теперь это была уже не игра. Теперь наши солдаты бежали в атаку и, сраженные пулями и осколками, падали на припорошенную снегом землю. По дорогам брели раненые, в грязных бинтах и перепачканные кровью. Наши винтовки, из которых мы ни разу не стреляли, теперь были пущены в дело.

В первый день наступления мы атаковали одну из деревень и вышли на линию фронта. Немногочисленные русские, расквартированные здесь, бросил свои позиции и бежали. Но я свою роту тоже потерял. Наши грузовики остановились в укрытии и мы вылезли из них. Внезапно я увидел плачущего солдата, который не мог дальше идти, так как сильно отморозил ноги. Лошадь, которую он вел, упала и лежала здесь же, но была жива. С трудом мне удалось ее поднять, и вдвоем с солдатом мы добрались до деревни. Замерзший постучался в первую попавшуюся хату и попросил еды. Только позже мы узнали, что буквально в соседнем доме спали Иваны, которые были разбужены выстрелами, когда наша рота бросилась в атаку.

К своей роте я присоединился только на следующий день. После полудня к станции, находившейся прямо у деревни, подошел бронепоезд русских и начал забрасывать нас минами. Мы нырнули в снег и вызвали поддержку артиллерией. Пока лежали в снегу, я молил Бога о том, чтобы он помог мне сохранить гордость мужчины и придал мужества. Я был готов к испытаниям и сам презирал любого, кто трясся за свою жизнь. Для меня трусость была страшнее смерти. Я был молод, и чувство какой-то детской бравады тоже не покидало меня.

Наши орудия открыли сильный огонь, но он оказался абсолютно бесполезным перед этим железным чудовищем, стоящем на рельсах. Вечером бронепоезд русских отчалил от станции и ушел вслед за отступающими войсками противника. В результате, к полуночи мы полностью заняли деревню и шли по главной улице мимо пылающих хат и вырванных из мирного сна местных жителей.

Наши солдаты были сильно голодны, и они смело входили в дома, которые уцелели, чтобы поесть и согреться. Крестьяне угощали их хлебом и молоком, но этого было мало. Солдаты Вермахта хотели меда, сала и муки. Не обращая никакого внимания на плач женщин и мольбы стариков, они разоряли ульи и отнимали все съестное, что удавалось найти. Один крестьянин попытался отнять у немецкого солдата награбленные съестные припасы, но тот без сожаления размозжил ему череп прикладом своей винтовки, после чего поджег дом и застрелил его жену. Правда, в ту же ночь он был убит шальной пулей, не успев воспользоваться продуктами, которые отнял у старика.

Следующий день начался с упорной обороны вражеской пехоты, и мы продвигались вперед медленно, шаг за шагом. Я был оставлен защищать машины с боеприпасами, для этого у меня имелся пулемет. На сильном пронизывающем ветру и в ледяной каше мы стояли несколько часов и сосали замерзший сотовый мед. Хлеба и воды у нас не было, правда, в неограниченном количестве имелся снег. Но лица были отморожены, и положенный в рот снег отказывался таять. Ноги уже не посылали никаких сигналов, они стали полностью бесчувственными. Многие солдаты, таскавшие ящики с боеприпасами, отморозили уши и пальцы ног. Кровь застывала в конечностях, и нагреть ее можно было только в натопленной избе. Но снаряды не переставали пролетать над нашими головами, и приходилось часами неподвижно лежать в снегу. С каждым часом мы становились все раздражительнее и злее, а потом холод делал нас тупыми и безразличными к происходящему вокруг.

Наконец, нашему передовому отряду удалось захватить небольшой хутор, но русские, отступая, подожгли все дома. Нам удалось найти не тронутую огнем солому, которую мы расстелили в овраге, накрыв ее сверху плащ-палатками. Мы так вымотались,что заснули прямо на морозе, прижавшись друг к другу. Сон оказался сильнее, чем взывающие о помощи ледяные ноги, которые уже ничего не чувствовали. Подходили солдаты с передовых позиций но, увидев наши белые обескровленные лбы, они не решались прилечь. В конце концов они растормошили нас и заставили проснуться, и вовремя. До тотального обморожения нам оставалось совсем чуть-чуть. Разожгли костры, сгрудились вокруг них и каждые пятнадцать минут бегали рядом, разгоняя застывшую кровь. Утро не спешило наступать, и холмы вокруг нашего пристанища продолжали скрываться во мраке ночи. И только кроваво-красное зарево от горящих вокруг деревень было хорошо видно. Беспрерывно пролетающие где-то вверху снаряды не прекращали своей заунывной песни. Странное безразличие вызывало все то, что сейчас происходило вокруг нас.

К утру поступил приказ двигаться дальше и мы начали занимать первые высоты у Стешигри. Русских здесь не было, но я очень ослаб во время ночевки в овраге и со своим пулеметом не мог выдержать скорость марша. С двумя другими солдатами мы отстали от основной группы. Расположенный в долине маленький городишко Стешигри был хорошо виден с окружавших его холмов с рядами домов на окрестных высотах.

Мы наткнулись на пехотинцев из другой части и лежали вместе с ними, зарывшись в снег, пока Иваны беспорядочно обстреливали нас из стрелкового оружия. Мы были совершенно беззащитны и представляли из себя свежее пушечное мясо, которое не решалось шевелиться из-за страха перед смертью.

Внезапно рядом со мной во весь рост поднялся немецкий солдат и побежал вперед. Никто не давал такой команды, но остальные последовали его примеру, и атака началась. В тот момент мы не страдали храбростью, просто дальше лежать измотанными от холода и голода мы больше были не в состоянии. Напрасное и бессмысленное ожидание не известно чего сменилось безумной радостью от возможности бежать. Это было похоже на опьянение, не отягощенное ни чувством опасности, ни страхом перед смертью.

Но то, что мы делали, оказалось бессмысленным, потому что многие, едва выскочив из снега, тут же падали, сраженные пулями. Окрестности огласились криками раненых, но те, кто был еще цел, с одержимостью бросились в атаку на врага, не обращая на свистящие вокруг пули никакого внимания. Русские, видимо, не ожидали такого стремительного броска с нашей стороны, потому что уже через несколько минут немецкие пехотинцы достигли окраины города и начали забрасывать гранатами русских, укрывшихся в домах. Снаряды и пулеметный огонь продолжали свирепствовать вокруг, но мы безжалостно расстреливали и русских солдат и жителей, не забывая при этом набивать вещмешки хлебом, салом и сахаром. В соседнем доме наши пехотинцы наткнулись на мощное сопротивление русских, которые не оставили никого из них в живых.

С наступлением ночи Иванам пришлось оставить город, так как наши части оказались сильнее и многочисленнее. Мы зашли в Стешигри и начали занимать горящие элеваторы и небольшие фабрики. Заминированные русскими мосты взлетели на воздух, а минометные мины продолжали прилетать в самый центр города, но нас это уже не беспокоило. Мы заходили в дома, падали на пол и мгновенно засыпали, даже не выставляя часовых.

На следующее утро нам открылись руины, оставшиеся от сгоревших изб. Улицы были засыпаны обугленными бревнами и досками, осколками стекла и обломками кирпича, кучами мусора. Но долгожданные дни отдыха наконец наступили.

Местные жители, которым удалось остаться в живых после нашей атаки, встретили нас радушно. Они дали нам подушки и одеяла, постирали нашу одежду и покормили. Мы доверяли им и относились к ним с пониманием. Эти дни отдыха и тепла пронеслись для нас, как во сне. Ужасы войны при сытом желудке и согретых ногах быстро забывались. Может, только какая-то смесь разочарования и ужаса посещала меня, но близость смерти и опасность больше не вызывали страха. Внутренний голос лишь об одном тихо напоминал - получить ранение или попасть в плен будет не худшим вариантом в сравнении с невыносимым холодом и голодом в открытом для ледяного ветра поле.

Последний вечер в Стешигри мы находились в доме местного землевладельца, которые в довоенное время занимался строительством домов. Он показал нам свой альбом фотографий, сделанных еще до революции, рассказал о том, как советская власть конфисковывала его имущество, и как его сына сослали в Сибирь. Он был патриархальных взглядов и дворянского происхождения, сильный и здоровый старик.

На следующий день мы выдвинулись из города и медленно потащились в неизвестном направлении. С каждым новым днем марши становились все более выматывающими, а в наших рядах появлялось все больше больных и истощенных солдат. Мороз крепчал, а мы все шли вперед, и никто нам не говорил, куда мы идем. Спустя неделю бесконечных маршей по покрытым ледяной коркой дорогам нам сообщили о цели нашего передвижения. Мы шли к населенному пункту Валово, в котором остановились на постой русские части. Нам предстояло выбить их оттуда. А конечной нашей целью был город Воронеж.