"Танков не будет! Видимо, этот гад хочет смыться в тыл, пока мы будем сидеть под огнем артиллерии!"

08.11.2017

Из тумана доносятся какие-то голоса, когда я собираюсь накинуть чехол на пулемет, чтобы он не отсырел. Русские! Прислушиваюсь, стараясь не дышать, и слышу, что они не спеша двигаются в нашу сторону. Осторожно бужу напарника, на всякий случай прикрывая ему ладонью рот. Прислушиваемся вместе.

Красноармейцы двигаются в нашу сторону вместе с минометами и противотанковыми орудиями. Пока мы дремали в окопе, они успели переправиться через Вислу, но мы не могли их заметить при всем желании, так как через этот туман ничего не видно. Это нам на руку, и когда они подойдут поближе, их ждет сюрприз всей их жизни. Может, если наши орудия вовремя присоединятся, удастся обратить Иванов в бегство. Напарник Дорка, тем временем, готовит пулемет к жатве.

Однако, похоже, русские прекратили свое движение, иначе они были бы уже здесь. Неосторожный лязг лопаты, прилетевший с их стороны, говорит нам о том, что вражеские пехотинцы начали окапываться. Однако туман слишком густой, и где русские точно, нам не известно. Мы знаем только примерное направление. Вести огонь вслепую бессмысленно - мы сразу себя демаскируем, и тогда нам конец. А сейчас красноармейцы даже не подозревают, что под носом у них стоит тяжелый немецкий пулемет.

Дорка волнуется и говорит:

- Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока они окопаются! Когда рассветет и они обнаружат нас у себя под самым носом - нам конец!

Я согласен с ним и стараюсь оставаться спокойным:

- Нужно доложить обер-лейтенанту. Беги к нему и спроси, куда нам переместиться.

Напарник понимающе кивает и исчезает в темноте. Остаюсь один со своими мыслями насчет того, что может с нами произойти на рассвете. Честно говоря, от этих мыслей сердце уходит в пятки. Мне совершенно ясно, что здесь оставаться нельзя, так как мы одни здесь с нашим пулеметом. Наши товарищи, стрелковые части, окопались выше по полю и находятся за нашими спинами. Мои невеселые раздумья прерывает внезапно появляющийся из темноты Дорка.

- Ну, куда нам перемещаться? - спрашиваю, чувствуя, что в данной ситуации на хорошие вести рассчитывать не приходится.

- Ты знаешь, что сказал этот ублюдок? - раздражению Дорки нет предела, - Оставаться на месте!

- Такого не может быть! Ты сказал ему, что прямо под нашим боком разворачивается батарея орудий?

- Сказал, а он ответил, что ему это давно известно, и что нужно продержаться до подхода наших танков. Но от унтер-офицера взвода я только что узнал, что никаких танков не будет! Еще вчера их перевели на другие позиции. Видимо, этот гад хочет смыться в тыл, пока мы будем сидеть под огнем артиллерии!

Как только взойдет солнце, снаряды Иванов не оставят от нас живого места. Похоже, можно начинать писать завещание... Судя по звону лопат, русские так близко, что могли бы забросать нас шапками. Откуда взялся этот чертов отморозок в качестве нашего командира, кто его прислал на нашу голову? Кто дал ему право решать, кому жить, а кому умереть?

- Надо сматываться отсюда, иначе с первыми лучами солнца русские не оставят от нас мокрого места.

- Дорка, ты что, хочешь под трибунал? - говорю я, а сам понимаю, что расстеленная под нашими ногами солома стоит сейчас дороже, чем наша жизнь. Не надо быть гением, чтобы понять, к чему идет дело. Остается только молиться, но я видел за всю войну, что многих это не спасло.

Утро не приносит облегчения, и туман становится еще плотнее. Стоит тишина, и мы из последних сил напрягаем глаза. Мы в этом окопе, как в мышеловке, а все, что мне довелось видеть за эту войну, не стоит теперь и ломаного гроша. Мой опыт превратился в ничто.

Когда появляются первые солнечные лучи, туман начинает отступать. Как мы и предполагали, вот они! Четыре ствола орудий, не больше ста метров от нас. Русские тоже нас замечают, из вражеских орудий вырываются снопы огня. Земля начинает дрожать под ногами. Первый же снаряд разносит наш пулемет вдребезги. Дорка держится за горло, потом смотрит на окровавленные руки - его недоумению нет предела! Он срывается с места и бежит назад, к позициям наших товарищей. Еще залп русских орудий, и бегущий по полю Дорка перестает существовать, как единое целое - его ягодицы взмывают высоко в воздух и плюхаются на землю.

Следующий снаряд русских достается мне. Не смотря на то, что уже лежу на дне нашего неглубокого убогого окопчика, я получаю осколок в предплечье и несколько небольших кусочков раскаленного металла - в грудь. Удивительно, боли я сначала не чувствую. Но она приходит быстро, жгучая и невыносимая. Оставаться здесь нельзя, или мне конец! Даже если снарядов больше не будет, я потеряю столько крови, что просто потеряю сознание. Выскакиваю из окопа и бегу, что есть мочи, к лесочку. К своим бежать нельзя, так как в ту сторону направлены орудия русских. А пока они развернут хотя бы одно орудие в сторону леса, может, удастся уйти. Бегу и чувствую, как что-то теплое и липкое начинает заливать грудь и течет в штаны. Рядом начинают рваться снаряды, видимо, орудие уже развернули. А я, словно заяц, петляю, но все ближе и ближе к лесу.

Начинает кружиться голова, и я понимаю, что выбился из сил. К тому же, зажимаю другой рукой разорванное предплечье, но не могу остановить кровь. Но я продолжаю бежать, зигзагами, охваченный животным ужасом, спасая свою жизнь. Наконец, я в лесу. Сверху на голову сыплются срезанные осколками ветки, а снаряды теперь свистят где-то вверху. Валюсь на землю и лежу, пытаясь перевести дыхание. Здесь явно безопаснее, но я еще не спасен. Драгоценная кровь понемногу продолжает покидать мой организм.

Из последних сил заставляю себя встать снова, и бегу дальше. Вот и крайние дома деревни. Меня замечают офицеры, которые стоят здесь и изучают склон Вислы. Докладываю, что Дорка убит, а мне удалось выбраться из-под артиллерийского обстрела. Они смотрят на меня удивленно - как с такими ранениями мне удалось унести ноги. Но тут я теряю сознание...

7 августа 1944 года.