Куда ни посмотришь: гроб, гроб, гроб.

04.02.2018

Как умирали в первый год блокады 1941-42 гг

Количество жертв блокады Ленинграда не известно до сих пор и никогда не сможет быть вычислено точно. Усредненное по последним исследованиям число умерших в городе в 1941-1944 гг. сводится к 700-800 тысячам. Самые большие потери населения пришлись на зиму 1941-1942 гг. и весну 1942 г. С декабря по май умерло около полумиллиона ленинградцев. Этот период стали называть «смертным временем» еще в период блокады.

Смерть сопровождала ленинградца повсюду. Она была в городском, рабочем и домашнем пространстве. В «смертное время» работающий выходящий из дома ленинградец видел покойников каждый день. Изменяющиеся с большой скоростью реалии повседневной жизни, моральные нормы, традиции осмыслялись блокадниками по-разному. Одним из способов была фиксация и «проживание» полученного опыта в дневниках. Смерть отображается в каждом блокадном дневнике, в каждом воспоминании.

Упоминания о смерти появляются в дневниках уже с сентября 1941 г. – фиксируется смерть знакомых. С середины октября трупы стали встречать на улицах. Описание таких случаев подробно, эмоционально – как уникальное и новое. Привыкание происходило постепенно. Существенно изменяется характер описания смерти в середине ноября.
Иллюстрацией могут послужить записи Е. Скрябиной. 3 ноября: «Почти каждый день сообщают, что умер тот или иной знакомый. В нашем доме уже умерло несколько человек». 15 ноября: «Смерть стала явлением, наблюдаемым на каждом шагу. К ней привыкли, появилось полное равнодушие: ведь не сегодня – завтра такая участь ожидает каждого. Когда утром выходишь из дому, натыкаешься на трупы, лежащие в подворотне, на улице. Трупы долго лежат, так как некому их убирать». 26 ноября: «Смертность растёт. Говорят, что ежедневно умирает до трёх тысяч человек. (...) Смерть видишь каждый день так близко, что перестаёшь реагировать на неё» .

Чем дальше, тем слова о жертвах блокады в дневниках все более общие: «Смертность увеличилась/смертность такая же/на улицах много трупов» и т.п. В феврале 1942 г. в дневниках появляется термин «свалки». Организовывались они спонтанно, на улицах, а чаще – в скрытых пространствах: подвалах, бывших прачечных, темных дворах. В марте, апреле описывается как явление новое: «На улицах начинают умирать женщины» . Этого ждали и боялись. В дневнике К. Рахман несколько записей такого рода: «Говорят, что весной начнет умирать много женщин. Может быть я выдержу из-за того, что молодая, но мне не верится».

Май-июнь отметился резким снижением смертности. Она все же была достаточно высокой. Однако умерших на улице увозили быстро, и лежащий труп воспринимался уже как событие. К октябрю количество умерших ленинградцев дошло до уровня, на котором сохранилось до конца 1942 г. – примерно 3500 человек в месяц.

Умирание

Ни у кого не было сомнения в том, что главными врагами блокадников был голод и холод. Сохранилось большое количество подробных описаний того, как смерть постигала человека. «Я совсем не так представлял себе смерть от голода. Оказывается, это гораздо проще и спокойнее. Сначала человек слабеет, потом умирает в забытьи, почти не чувствуя муки голода», - писал А. Забелин.

Для кого-то такая смерть представлялась даже предпочтительной. Встречаются рассуждения о том, что если выбирать, как умирать, то от голода. «Да и смерть от голода, наверное, самая легкая. Человек перестает двигаться, теряет ко всему интерес и постепенно уходит». Для людей истощенных, больных умереть было очень просто – надо было только перестать смерти сопротивляться. Еще в ноябре Е. Скрябина писала: «Теперь умирают так просто: сначала перестают интересоваться чем бы то ни было, потом ложатся в постель и больше не встают». Ленинградцы боялись во время долгого пути остановиться, сбить инерцию, боялись поскользнуться и упасть – подняться самостоятельно зачастую не хватало сил. Сначала прохожие старались помочь, поднять, доводили до угла, до дому. Потом люди стали слабее. Понимали, что если начнут поднимать, сами упадут и не поднимутся. У кого-то был опыт, когда с риском для себя пытались помочь прохожему, доводили до теплого места, дома, больницы, тот все равно умирал через час или на следующий день. Отмечая в дневнике, что видели умирающего человека на улице и говоря, что никто не помог и все проходили мимо, сразу за этим в числе первых оправданий писали: «Да и бесполезно его поднимать».
Люди понимали, что следующими могут быть одни. Упадешь – будешь просить, и никто не откликнется. И тут, с одной стороны – ужас от того, что правда, умрешь, и не помогут, а с другой стороны – жестокая правда по отношению и к ближнему: всем тяжело, сегодня ты, а завтра я. Такое отношение появлялось постепенно. Нравственные нормы не могли быть размыты в одночасье. Именно по отношению к смерти окружающих можно ясно проследить, как человек должен был расставаться с тем пониманием чести, добра, которыми он жил в обычное время. Находить новые нормы того, что есть правильно и неправильно.

С.В. Яров отмечал, что в семейных отношениях нормы прежних лет сохранялись дольше всего. Зимой 1941-1942 годов мало кто вставал из тех, кто заболевал и переходил на «лежачий режим». И родные знали это, и понимали приближение смерти. Кто-то признавался в этом и себе, а часто и вслух, другим. «Бабушка, человек прямой и откровенный, так и говорила, - первым умрет дед, затем Виктор Викторович и потом уже мальчишки». Подготовки к смерти самими умирающими обычно сводились к попыткам облегчить жизнь родным. Просили подождать с похоронами до конца декады, сохранить продовольственные карточки. «Отец умер несколькими днями раньше, но мать сказала: «Погоди хоронить, похоронишь нас вместе». Однако дистрофия накладывала отпечаток на разум человека. Смерть чаще всего происходила или в полузабытии, или же в агонии. Тогда все сдерживаемые страстные желания человека «прорывались» наружу. Умирающие, которые иногда сами всю зиму делились с родными своим пайком – требовали хлеба и невозможных для блокадного города деликатесов. Очень образен рассказ Е. Скрябиной о том, как умирала ее соседка: «Нужно было сделать невероятное усилие над собой, чтобы войти в эту мрачную комнату, подойти к кровати, проверить живет ли еще это существо, уже потерявшее человеческий облик. (…) Трудно представить, с какой жадностью она, уже полутруп, поглощала еду. Даже жутко было смотреть, как она запихивала в рот эти кильки. А через час она скончалась».

Процесс умирания близкого для ленинградцев более, чем в мирное время, сопрягался с размышлениями о том, как его похоронить.

Похороны

Человек умирает, «и вот вокруг его успокоившегося тела начинается мучение для живых». Похороны описываются охотнее и подробнее, чем сама смерть. Не выполнить этот подвиг было тяжело морально – если не удалось спасти близкого от смерти, то нужно хотя бы похоронить «по-человечески». Ленинградцы до последнего боролись за сохранение погребальных традиций. Вместе с тем люди не могли не начинать беспокоиться предстоящих похоронах зачастую, когда еще близкие были живы. Сразу же вставали в памяти рассказы о тяжелейших похоронах знакомых. Многие вопросы затмевали собой значимость самого факта – смерти.
Учительница Н. Васильева так описывает подготовку к похоронам своего мужа: «Когда он лежал, я думала только об одном (мне не жаль его было): “Если он умрет, как я его буду хоронить?” Все хоронили как-то за хлеб, а у меня хлеба нет. И когда я выходила и видела этих покойничков, которых везли, я думала, что мне же, во-первых, не обшить его вот так, на саночки не положить. Но для меня было самое страшное — похороны, а то, что он умрет, — я об этом не думала…».
Д.Н. Лазарев записывает слышанное им на Смоленском кладбище: «Девочка рассказывает: “Мама давно уже сшила гроб, еще папа был жив”». Часть заботы о теле одинокого человека «сваливались» на его соседей. Уборку тела должны были производить дворники, однако в «смертное время» они часто не справлялись. Людям приходилось делать что-то с трупом, находящимся в их жилище. Они разыскивали родственников. Похороны были настолько тяжелы, что только очень большая любовь и уважение к покойнику или его хоронящему могли сподвигнуть на этот шаг.

Рассказы об отказе помочь знакомым похоронить родных довольно безжалостны и категоричны. Тут нет места даже оправданиям, чувствам вины за неоказанную помощь. «Мать и двое детей умерли от истощения, и лежат в холодной комнате около 2-х недель, никто их не похоронит. К М. П. пришла сестра Минаева, просит кого-нибудь помочь свезти на кладбище. М. П. отказал, некому». В суровых блокадных условиях подготовка к похоронам занимала по нескольку дней. Бывало, что покойникам в квартире могли «выделить» отдельное помещение, но часто трупы оставались в той же комнате, где ленинградцы ели, спали, жили. Тело матери Тани Вассоевич, которая будучи 13-летней девочкой, сначала вынуждена была организовать похороны брата, затем похороны матери, пролежало в квартире 9 дней. Такое соседство, такое явное нарушение обыкновенного хода жизни судили, с одной стороны, о разрушении нравственных норм – когда смерть перестает быть чем-то сакральным, особенным, а превращается в предмет обыденный. С другой стороны, это свидетельствует о настойчивом желании попытаться соблюсти все обряды до конца, точно и полно, как это было до войны. Ценой своего комфорта и даже жизни. Покойника еще долгое время старались обрядить, прибрать для упокоения, этот обряд не требовал больших усилий по сравнению с погребением. Володя Николаев, доказывая подлость своей тети по отношению к смерти бабушки, писал: «Даже платья пожалела другого одеть на нее, как умерла в грязном так и похоронила. Никого не презираю и не ненавижу так как мою тетю, мамину сестру, бабушкину дочку – М.В.Васильеву».

Затем покойника нужно было уложить в гроб. Каким образом изменялась эта традиция, легко можно проследить по описаниям ленинградских улиц, такие записи есть в каждом дневнике – похоронные процессии воспринимались как характерный символ блокадного города. В первые месяцы блокады гробами обеспечивали население похоронные предприятия. К ноябрю производство перестало справляться со спросом. В дневниках появляются сообщения о «пеленашках». С. Лелюхина, похоронившая подругу в ноябре месяце в гробу, отмечает это как большую удачу. До тех пор, пока оставалась деревянная мебель, гробы старались делать сами. И.Д. Зелинская описывает картину того, как ее зять две недели подряд тщетно пытался смастерить гроб умершему отчиму. В итоге через две недели, в течение которых покойник лежал в той же комнате, на столе, укрытый простынями, когда молодой человек лишился последних жизненных сил, его уговорили бросить работу, и отчима похоронили в том, что было – в «блюдечко вместо гроба». До конца декабря домодельные гробы еще возили по улицам, но их все больше замещает пеленание. Пеленали трупы в самые разные вещи: одеяла, мешки, простыни, куски ткани, портьеры; заматывали в ковры; видели и что-то наподобие оберточной бумаги, перехваченной бечевкой. Во второй половине января еще пытались сопротивляться тому, что нужно родных хоронить без гроба. Отсутствие его казалось неуважительным по отношению к умершему, оскорбительным. При описании похорон то, что покойник не в гробу, а зашит в тряпки, подчеркивается обычно отдельно. До кладбища труп нужно было довезти. В сентябре, октябре можно еще было достать в городе машину или лошадь. Но затем у большинства не осталось иного выбора, кроме как вести труп на кладбище самостоятельно или бросить его во дворе или на «пункте сбора». Главным транспортом были санки. В них «впрягалась» одна женщина, а другая сзади подталкивала санки и не давала трупу упасть, такие процессии иногда растягивались огромной вереницей, на всю улицу.

Кладбища

Обычные ленинградцы сталкивались со смертью каждый день. Но то зрелище, которое представляли из себя кладбища блокадного Ленинграда в 1941-1942 г., глубоко поражало всех, кто побывал на нем впервые. Они были совсем не похожи на кладбища мирного времени. Заборы и деревянные кресты разобраны на дрова. На подходах к кладбищам, у входа, у контор, церквей, в канавках, между могилами, на могилах лежали десятки трупов. Их довозили сюда родные, но, не имея средств для того, чтобы сделать захоронение, оставляли в надежде, что скоро трупы будут зарыты в общую могилу. Охранялись кладбища плохо. И если по городу умершие лежали или были провозимы в более или менее аккуратном виде, на кладбищах промышлять мародерам было удобнее. Так как в первую половину зимы люди еще много хоронили в гробах, но земля была уже промерзлая, гробы зарывались плохо, а то и просто присыпались снегом. Это также было приманкой для воров – покойника вынимали из гроба, и гроб можно было продать для нового использования. В ноябре - декабре на подходах к кладбищу стояли длинные очереди людей, желавших похоронить умершего, получить документы, участок для захоронения. Сами трупы – на санках, колясках, тележках лежали тут же. В январе-феврале 1942 года смертность стала приобретать чудовищны размеры, количество индивидуальных захоронений сокращалось. Ленинградцы не имели физических сил довезти труп до кладбища. Все больше оставляют трупов на улицах, во дворах, прячут в щели, подкладывают к общим «свалкам» в подвалы, у больниц, моргов, аптек. Организовывались массовые захоронения. Отряды МПВО и отряды, собранные районными советами ходили по дворам и квартирам, находили трупы, грузили на машины и отправляли на кладбища. Там круглые сутки специальные команды взрывали мерзлую землю, создавали траншеи, вынимали покойников из гробов и утрамбовывали траншеи, как можно плотнее. Когда наступила весна, из-под снега показались еще тысячи незахороненных трупов. Их надо было убрать, пока не началось разложение и распространение эпидемий. Большинство трупов – «подснежников», как их называли тогда, были срочно сожжены в крематории. Для людей, которые все-таки добирались в эти месяцы до кладбищ для того, чтобы похоронить родных самостоятельно, вид смерти в таком масштабе непривычен, дик. Вид мертвого тела, конечно, в разной мере, но вызывал страх, боль, брезгливость, жалость.

Иначе относились к трупам работники кладбищ и бригады, по поиску и погрузке тел. В воспоминаниях этих людей отмечается тотальная безэмоциональность. То равнодушие, которое отмечали и сторонние наблюдатели, и сами кладбищенские работники, было с одной стороны следствием привыкания, а с другой – средством самозащиты. «Я боялась покойников, а пришлось грузить эти трупы. Прямо на машины с трупами садились, сверху, и везли. И сердце было как бы выключено», - рассказывала А. М. Арсеньева, боец МПВО. Постепенно количество умерших сокращалось. В апреле кладбища могли позволить себе принимать трупы к захоронению только по свидетельствам о смерти. К июню 1943 года массовые захоронения прекратились вовсе. Ленинградцы имели возможность хоронить своих родных так, как делали это в мирное время.

Больше текстов о городе.